Зиновий Юрьев - Брат мой, ящер
— В чем же, Миша? — спросила Маша.
— В том, чего больше от вашей борьбы за нравственность — пользы или вреда. Я, если быть честным, потому пока и отказываюсь принять на себя это высокое целительство, которое вы обе, мои милые и достойные друзья, так щедро и настойчиво предлагаете мне, что ответа на этот вопрос не знаю.
— Что же все-таки нам делать? — спросила Ирина Сергеевна. — Нам поручили благороднейшую миссию, и просто отказаться от нее, прикрываясь тем, что всякое оружие может быть обоюдоострым, по-моему, просто трусость. Или эгоизм человека, который больше всего ценит свое спокойствие. Захару Андреевичу быть эгоистом просто — он же не принимал на себя миссию целительства, как мы.
— Не спорю. Но есть еще одна сторона, о которой я пока не говорил.
— То есть?
— Как я понимаю, идея всей этой… назовем ее акцией — в том, чтобы она оказала воздействие на возможно большое количество людей. Чтобы божьи заповеди помогли людям стать чище и ближе к богу, что бы под этим словом ни подразумевалось. Мы же вылечили десяток или два людей, которые и сами по себе были людьми неплохими. Так?
— К сожалению, так, — вздохнула Ирина Сергеевна. — Именно так я и представляла этот… поход за нравственность.
— Если быть циником, следовало бы напомнить вам, что все кампании, в том числе и самые благородные, в конце концов оборачиваются чем-то прямо противоположным первоначальным целям. История не просто пестрит такими примерами, она прямо утыкана ими, как дикобраз иглами. Скажу вам, как я представлял в самом начале ваш поход. Я думал о каком-то движении, которое, как цепная реакция, захватывала бы все больше и больше людей: сотни, тысячи, потом десятки тысяч. Может быть, миллионы. Но чем больше я думал, тем четче осознавал, что такая цепная реакция невозможна.
— Но почему, Мишенька, почему? — спросила Ирина Сергеевна и нервно сплела перед собой пальцы.
— Насколько я помню школьный курс физики, цепная реакция пойдет в уране только в том случае, если он обогащен, то есть чем он чище и чем меньше в нем примесей, которые такую цепную реакцию глушат, тем легче идет реакция. Теперь представим, что целительство ваше начинает распространяться, все большее и большое количество людей получают в свои руки дар целительства. Боюсь, что слишком много людей не сможет легко и в одночасье стать благородными и толерантными людьми. Что в слишком многих случаях людям будет казаться, что они следуют заповедям, когда на самом деле сердца их по-прежнему полны завистью, злобой, ложью. И когда никакого эффекта от исцеления не будет, они с гневом обратят все свое разочарование, а может быть, и ненависть, на тех, кто обещал им исцеление. Далее, слишком много людей не смогут противостоять соблазну и потребует вознаграждение за свои труды. И опять с тем же результатом.
И, конечно же, найдутся люди, которые провал этого движения, кампании, похода — называйте как хотите — поторопятся использовать в своих целях. Среди них в первую очередь будут те, кто по своим нравственным качествам и не претендовали на исцеление, то есть негодяи. А негодяи, к сожалению, почему-то всегда активнее честных и благородных людей.
— Знаете, Мишенька, — печально улыбнулась Ирина Сергеевна, — я бы с огромным удовольствием удавила вас…
— Почему? — испуганно спросила Маша, переводя взгляд с Ирины Сергеевны на Мишу и обратно.
— Потому что в том, что говорит Миша, к сожалению, большая доля истины. А во-вторых, сама моя реакция на правду показывает, что я тоже в большой степени управляюсь не корой больших полушарий, а спинным мозгом наших предков-рептилий.
— Есть еще одна сторона, мои милые и любимые целительницы. Нетерпение — удел слабых. Конечно, было бы здорово, если недельки за две вы бы переделали род людской и были бы скромно объявлены мессиями с воздаянием всех мессианских почестей. В конце концов, большевикам тоже казалось, во всяком случае в начале революции, что еще одно усилие, еще чуть-чуть, пустить, как тогда изящно выражались, в расход еще миллион-другой буржуев — и долгожданная утопия, о которой так долго говорили большевики, станет реальностью. Ну, пустили в расход, пожалуй, намного больше, но вместо утопии получили ГУЛАГ. Впрочем, и ГУЛАГ можно назвать утопией. Важно, главное, чтобы, опасаясь самому попасть в ГУЛАГ, никто не решался возражать. Тогда и черное можно объявить белым, и белое — черным. И все будут кричать ура.
Вот почему я думаю, что продолжать ваше целительство можно и нужно, но не надо думать, что мы переворачиваем мир. Боюсь, нам его не перевернуть. Если наш род людской и движется куда-то — куда именно, наверное, не знает никто, — то довольно медленно. Может, это и хорошо. И с этим приходится смиряться. Мы вообще недооцениваем важность смирения. Наши далекие пращуры, которые тратили тысячелетия, чтобы научиться получше обтачивать зубило из кремня, никуда ведь не торопились. Они жили без прошлого и будущего, просто жили. Наше зудящее нетерпение исправить род людской — это, думается, одно из проклятий нашей коры больших полушарий. Да и сама наша цивилизация и культура — это как раз и пример обоюдоострого оружия, о котором мы сегодня говорим. Они ведь не только создали шедевры культуры, они создали и колючую проволоку для ГУЛАГА и газовые печи для Освенцима…
— Миша, как вы думаете, этот Иван Иванович, о котором я вам рассказывала и который наделил нас этим сверхъестественным даром целительства, кто он?
— Я не знаю. Я бы просто пожал плечами, если бы сам не наблюдал эти чудесные исцеления. Одна Софья Аркадьевна может сделать из самого заядлого скептика-атеиста человека, верящего в чудеса. А чудо, собственно, и есть бог, потому что оно вне нашего понимания. Вы только посмотрите на нее, да ее просто узнать невозможно. А кто такой ваш Иван Иванович? Не знаю. Если есть чудеса, значит, есть ангелы и архангелы, почему бы ему тогда не быть одним из них? Я не знаю…
— Я тоже не знаю. Иногда я думаю даже, что он сам бог, хотя это, наверное, не так. Не знаю, не знаю, я чувствую лишь, что ни за что не хотела бы предать его и его доверие… Давайте думать и смотреть. Будем помогать тем, кто, как нам кажется, готов принять нашу помощь. Пусть медленный, но это тоже путь вперед.
— Ирина Сергеевна, если я вас сегодня огорчил, не сердитесь на меня. Я вас люблю от всей души. Хотя бы за одну Машу, которую вы мне подарили.
— Меня? Подарили? — возмутилась Маша.
— Не сердись, Машенька, и не делай вид, что ты обижена. Я же тебя вижу насквозь. Ты просто рада-радеханька, что разговор наш, похоже, не обидел Ирину Сергеевну.
— Миша, а тебе не кажется, что человеку, которому ты признаешься в любви, может быть неприятно, если его уж так насквозь видят?