Анатолий Радов - Нулевая область

Процессия приблизилась к куче, по четырём сторонам которой Макс разглядел вкопанные в землю железные трубы. Носилки поставили на эти трубы, и старушка, склонившись и уткнувшись лицом в грудь покойного, зарыдала в голос. У Макса по спине пробежали мурашки и на глазах непроизвольно накатились слёзы. Ничего страшнее, чем вот такие вот рыдания матерей, он ничего в своей жизни не знал. Они выворачивают наизнанку, сжимают так, что даже из самых суровых мужиков выдавливают слёзу.

Один из мужчин подошёл к старушке, и бережно обняв её, стал успокаивать. Жена плакала молча, и Макс повернув голову, увидел, что так же молча плачет и Маша. Она закрывала глаза ладонью, словно стыдясь, и едва заметно вздрагивала.

Макс не увидел, как отвели от носилок старушку, как подожгли солому, он повернул голову, только когда услышал треск и шипение, с которыми она стала торопливо разгораться, словно спеша быстрей закончить это тяжёлый ритуал. На лице покойника Макс увидел то самое полотенце, что лежало на плече женщины, и он вдруг ясно прочувствовал всю нереальность происходящего. К нему вернулось то ощущение, которое он испытал на горе, увидев приближающегося крака, которое он до этого испытал в детстве, увидев нечто в темноте своего двора. Он видел, как начинает гореть простыня, и наверное, уже и тело, и чувствовал, как вместе с ним, внутри него тоже полыхает какой-то огонь, оставляя после себя пустоту. И чем больше становилось этой пустоты, тем сильнее она походила на колодец, чёрный, бездонный, в глубинах которого затравленно металась всего одна мысль:

– Это просто дерево. Самое обыкновенное дерево, чёрт подери!

Макс нервно дёрнулся, когда почувствовал прикосновение к плечу. Погрузившись в себя, он на какое-то время перестал видеть и разгорающееся пламя, и охваченное им, накрытое простынёй и полотенцем тело, и стоящих вокруг людей, словно сам оказался в глубине бездонного колодца, чтобы быть ближе к спасительной мысли. Но и находясь там, он всё же какой-то своей частью понимал, что колодец это только убежище, последнее убежище, а не реальность. И эта часть быстро росла, пока наконец не заняла всё, не стала самим им, и тогда он почувствовал прикосновение. Вздрогнув, он повернул голову. Глубокие морщины, седая борода, и глаза полные настоящей жизненной мудрости.

– Это не дерево, Егорыч – тихо проговорил он, глядя на деда – Там было не дерево.

– Я знаю – ответил дед и с какой-то холодной, почти ледяной уверенностью кивнул.

Макс перевёл взгляд на костёр. Носилки прогорев, рухнули вниз, и теперь за пламенем не было видно тела. Казалось, что его и не было никогда, и всё это просто обычный костёр, такой же, как и те тысячи костров, что горят в его городе каждую осень.

– Мы просто жжём листья – Макс печально ухмыльнулся. Теперь ему не нужны все эти глупые отмазки. Он знает точно, в этом костре сгорело тело человека, погибшего в схватке с непонятной тварью, и он точно знает, что это реальность, и там, во дворе его дома ночью было не дерево. И может даже не крак. Но то, что там было – это было какое-то существо, темное и агрессивное, не убившее его только потому, что не захотело. Существо, которое могло вырваться в тот мир отсюда. Двадцать два года назад, через семь лет после того, как всё это началось здесь, в тридцати километрах от города – нет ничего, что помешало бы им пересечься в тот поздний вечер.

Макс заметил, что пламя понемногу оседает, словно разомлев от трапезы и клонясь в сон. Густой дым тянущийся вверх тоже редел, унося с собою в небытие то, что когда-то было человеком. Макс мельком взглянул на Машу. Та стояла словно застыв, несмотря на сильный жар идущий от костра. В её взгляде мелькала растерянность.

Может она думала о бренности людской жизни, может о том, что будет дальше с ними, с жителями этой маленькой деревни словно в предвидении названной когда-то Чёрной рощей, Макс не мог угадать точно. Он видел только, что девушка испугана и напряжена, и ему вдруг стало её жаль. Жаль даже больше чем погибшего и сожжённого мужчины, жаль больше его матери и жены, потому что они хотя бы знали то время, когда не было этого ужаса. А она не знала, и скорее всего не узнает никогда. И её однажды вот так же сожгут, накрыв простынёй и полотенцем.

Макс тяжело тряхнул головой, силясь выбросить из неё эти мысли. Костёр уже почти догорел, и жар потихоньку спадал, прячась в раскалённые угли словно сытый зверь в свою нору.

– Пойдём, Максимка – услышал он тихий голос деда, и молча развернувшись, торопливо зашагал вперёд. Он не стал искать глазами Пашку, понимая, что тот скорее всего уже давно следит взглядом за ним и за дедом, чтобы свалить отсюда при первом же знаке. Слишком тяжёлое выходило мероприятие, а Пашка такие не любил, стараясь как можно быстрее с них сруливать. Макс это знал хорошо. За пятнадцать лет дружбы он узнал о Пашке очень многое.

– Пойдём влево, обойдём – услышал Макс голос деда, как только вышел на дорогу.

– Может лучше как шли? – спросил Пашкин голос.

Макс не стал оборачиваться, чтобы ненароком ещё раз не увидеть Машу. Он смутно догадался о том чувстве, которое слабо мелькнуло позади жалости. И он догадался, что ещё несколько взглядов, и уже жалость будет слабо мелькать за этим чувством.

– У меня жена – грубо сказал он себе – И мы завтра уходим. Ни к чему это.

– Да чего-то возвращаться неохота, Пашок – услышал Макс за спиной – Плохая примета.

– Ерунда все эти приметы – голос Пашки был на удивление спокойным, и даже каким-то беззаботным.

– А ну как не ерунда? – спросил дед – А бережённого, сам знаешь.

– Тебе не пофик как идти? – спросил Макс остановившись и обернувшись.

– Да ноги уже ноют ходить – Пашка скривился, пытаясь показать, что ему больно.

– Максимка – дед ускорился – Я предупредил наших. Сейчас придём, стрелять поучу.

Макс удивлённо вскинул брови. Он уже успел позабыть о всяких там ружьях, которые можно сказать выжег из памяти погребальный костёр. И теперь мысль о предстоящей стрельбе его даже изумила и показалась нереальной. Он извинительно улыбнулся, словно ему стало стыдно своей забывчивости.

– Я и забыл уже – пробормотал он с этой улыбкой на губах.

– Вот только патронов нужных у Семёна почти не осталось – продолжил дед – Ну ничего, я из своих дам. Калибр у нас один, и гильза одна – семидесятка.

– А меня? – спросил Пашка обиженно – Меня чё, учить не надо?

– Патронов мало, Пашок – спокойно проговорил дед – Я вам завтра заводских дам, с пулями. А из стрелянных с дробью в общем-то можно. Дробью попробуй.

– Да хоть дробью, мне всё равно – Пашка улыбнулся – Мне главное стрельбануть. А чё, вот так за один раз можно научиться?