Ник Гали - Падальщик

На горе, за стеной монастыря Бань-Тао, в маленьком шалаше, сделанном из бамбука и пальмовых листьев, сидел у зажженной свечи Ли-Вань.

Все недолгие приготовления к путешествию были им уже сделаны. На столике в углу стоял мешок, в котором свободно уместились пожитки: пара чистых туник, белье, зубная щетка, маленькая статуэтка Будды и полинялый ватный заяц.

Тут же на столике лежала черная наременная сумка — в ней были паспорт, билет и кошелек с деньгами, переданный Ли-Ваню братом Инамой.

Ли-Вань сидел на полу и смотрел в окно: там, над разбросанными в траве хижинами братьев, над сиреневыми сумраками, выше хижин и пальм, закрытая тучами часть неба на миг прорвалась и в появившемся просвете заклубились предзакатные, залитые солнцем облака. Золотые кони с всадниками поворачивались на скаку, налетали друг на друга, — гривы коней вихрились, раны от копий на боках кровоточили багряным огнем…

Блик света упал на обломок Священного Камня, лежащий перед Ли-Ванем, и осветил буквы, казавшиеся шрамами…

Кому-то на земле огненный демон открыл путь во тьме к свету — в этот раз до прихода Яхи. Кто-то мог подсказать Ли-Ваню секрет того, как правильно повернуть ключ во Вратах, как суметь отличить Яхи от Падальщика…

Ли-Вань не был даже уверен, мужчина это или женщина… д может быть, это и вовсе не человек, а дух?

Имя было диковинное, имя было неведомое. Имя могло означать друга, имя могло означать врага. Имя было — Одра Ноэль.

В тот самый момент, когда профессор Лэнгдон подбросил вверх цилиндр с зашифрованной надписью, а профессор Тибинг, застыв с остекленевшими от ужаса глазами посреди зала, глядел, как капсула с уксусом должна была вот-вот неминуемо упасть на каменный пол и разбиться, в дверь позвонили.

Дипак крякнул от досады и бросил книжку в желтой обложке рядом с собой на лоскутное одеяло — ну что за?!..

Смуглые ступни опустились на пыльный розовый ковер; Дипак поднялся с кровати и как был босоногий, взъерошенный, в мятой, расстегнутой до пупа рубахе, прошествовал к дверям своей студии, заранее досадуя на кого бы то ни было, кто оторвал его в это утро от блистательного «Кодекса Да Винчи». Кому еще он по надобился в канун Рождества, когда вся школа разъехалась? Только тому, кто, как пить дать, ему самому абсолютно не нужен.

На короткий миг, пока он поворачивал замок, голову его все же посетила мысль о Счастливом Рождественском Случае. Рождество, конечно, не праздник для индуса, но все вокруг в Лондоне так с ним носятся, что поневоле сам начинаешь ждать от него чего-то такого… Вдруг сейчас откроется дверь, и с порога на него посмотрит, склонив голову, его новая соседка по дому — безумно красивая и слегка застенчивая девушка? Это будет дочь индийского магната, только что приехавшая в Лондон на учебу; она зайдет познакомиться с ним и попросит отсыпать ей немного сахара…

Дипак открыл дверь — приятная улыбка на его губах, предназначавшаяся дочери магната, мгновенно увяла. Нет, наполовину го запрос рождественские небеса все же выполнили. Перед ним, действительно, стояла соседка, — но только не незнакомка, а старая во всех смыслах, худая, как жердь, англичанка миссис Хисслер. Имела она вид, как и всегда, удивленно-оскорбленный, — такой будто ее остановили в воскресенье на улице по пути из церкви и предложили сняться в порнофильме. Впрочем нет, от таких предложений миссис Хисслер была гарантирована. Хобби у ведьмы было другое: она была старостой дома, где жил Дипак, и это давало ей законную возможность регулярно отписывать хозяевам квартиры Дипака доносы на него — о музыке, которая казалась миссис Хисслер слишком громкой (чуть громче ее скрипучего голоса), о вечеринках, которые нарушали покой других жильцов (на самом деле, только ее), и о запахах индийской кухни в прихожей, оскорбляющих ее идеал того, как должна пахнуть английская прихожая (то есть пылью и плесенью). Сейчас, кутаясь в засаленный стеганый халат, она с нескрываемым презрением смотрела на переносицу Дипака.

— Доброе утро, господин Бангари, — голос у миссис Хисслер был мелодичный, как скрип несмазанной двери, — У вас по-прежнему не работает звонок. Пришедший к вам почтальон вот уже десять минут названивает в квартиры другим жильцам!

— Спасибо, миссис Хисслер.

Империя не восстановилась. Чувствуя, что слишком мягко обошлась с гостем из бывших колоний, староста дома не сходила с места и продолжала сверлить Дипака взглядом.

— Хочу также вам напомнить, — ее руки уперлись в бока (она не порежется?), — про ваше обещание, данное мне две недели назад — вымыть стекла в окнах на улицу в вашей комнате.

— Да, миссис Хисслер, я помню.

— Я не просила вас помнить об окнах, господин Бангари, я просила их вымыть! Районные власти наложат штраф.

— Я сделаю.

Поджав губы и посчитав правила английского общежития в Должной степени отмщенными, староста развернулась и, величественно переставляя шлепанцы, прошла к дверям собственной квартиры. Дипак подождал, пока за ней захлопнется украденная ободранным еловым венком дверь, потом недоуменно почесал взъерошенный затылок.

Почтальон?

Все еще босой, он прошел по общему коридору к полуоткрытой двери на улицу. Там его, действительно, ждал, перевязанный ремнями сумок престарелый служащий лондонского почтового отделения. Трясущимися руками, он вручил Дипаку тонкий конверт с сургучовой печатью, затем, поправляя очки, долго искал пальцем графу бланка, в которой Дипаку надлежало вписать свое имя. Дипак сам нашел графу, занес над ней руку с карандашом, и замер, увидев адрес отправителя.

«Доктор Амар Аннимира, нотариус, Еджвар Роуд 14».

Расспрашивать не имело смысла.

Вздохнув, Дипак поставил в графе закорючку, поблагодарил служащего, затем с опаской, перебирая в голове все более или менее шумные пьянки последних недель, понес конверт, словно бомбу, на вытянутых руках в квартиру. Встав там посреди розового ковра, между кроватью с пестрым покрывалом и облупившимися желто-зеленого цвета стеллажами, он открыл конверт и запустил в него руку. Что за пакость прислал этот стряпчий с Еджвар Роуд? Оцененный в фунтах покой соседей или требование в судебном порядке расплатиться за покупки, сделанные по давно не знавшей пополнения кредитной карте?

В конверте он нашел один единственный сложенный вдвое лист бумаги. Раскрыв его, Дипак увидел короткий отпечатанный на принтере текст, рельефный герб с вензелями и размашистую подпись от руки. Пробежав взглядом по строчкам, он, не оборачиваясь, не отрывая взгляд он бумаги, пошарил рукой сзади себя, нащупал край кровати и сел.