Андрей Хуснутдинов - Гугенот
Жилище Тихона Самуиловича, как и свое прежнее, он мог бы узнать с закрытыми глазами, по запаху: старик обожал кофе. На плите в кухне всегда стояла прокопченная турка если не с дымящимся напитком, то с не менее пахучей гущей.
Подорогин замешкался — никто не встречал его.
В гардеробе висела отшлифованная до блеска на локтях дубленка Тихона Самуиловича, на столике трюмо лежала обсыпанная росой соболья шапка. Одежды Бэлы не было. Разувшись, Подорогин заглянул на кухню. Никого. Шеренги фарфоровых перечниц на полках. Перепрыгивая через октавы, пела водопроводная труба. Подорогин проверил ванную и туалет и постучал по раме трюмо: «Ау…»
Его голос в тишине квартиры отдался неестественно и громко, как во сне. Разделявшая коридор и гостиную тростниковая занавеска мерно покачивалась. Подорогин подождал еще немного, достал пистолет и завел его за полу пальто. Старенький «Рубин» в гостиной транслировал помехи, черно-белую пустоту. Подорогин пригляделся: жирным красным маркером по периметру кинескопа была проведена ломаная линия. Сам маркер лежал на журнальном столике поверх вороха газет. Кое-какие из газетных столбцов также оказались обведены красным. Аппарат видеофона висел у дверей спальни. Полоской скотча к монитору прикреплялся клочок бумаги с отпечатанной на лазерном принтере (почему-то готическим шрифтом) надписью «ИЗО». Невесть с чего Подорогин подумал, что в остальных комнатах — спальне, кабинете и подсобке, перестроенной под лежбище Бэлы — он не обнаружит уже ничего необычного. Так и вышло. Единственным сюрпризом можно было считать разве то, что всегда запертая подсобка оказалась настежь раскрыта, и он увидел, на чем спала Бэла все эти годы — крытую кожей кушетку мореного, инкрустированного серебром дуба.
Закрыв подсобку, Подорогин вернулся в гостиную. Репродукции Сурикова и Айвазовского в тяжелых окладах отчего-то напоминали увеличенные иконы. Желтые фотографии в стеклянных забралах книжных полок были изглоданы и загнуты по краям, точно листья в гербарии.
В этой самой комнате Тихон Самуилович однажды вручил ему саквояж с семьюстами тысячами долларов. Новенькие купюры Подорогин пересчитывал чуть ли не полдня, пригубливая кофе из крохотной чашки, которую Тихон Самуилович не уставал наливать. Затем старик заставил его написать расписку в получении суммы и снести груз по фантастическому адресу: вагончик сторожа одной из автостоянок на юго-западе. «А с них — расписку?» — спросил Подорогин. «Необязательно». Из-за сетчатой ограды на него кидались два клокастых волкодава. Отчаявшись переорать их, он хотел ехать обратно, но откуда-то взялся чумазый кибальчиш. Короткой фразы по-цыгански хватило, чтоб огромные псы потеряли всякий интерес к чужаку и растворились среди пыльных кузовов. В вагончике Подорогин поставил саквояж на самодельном столике, надел перчатки и принялся расталкивать заваленное смердящим тряпьем тело на лежаке. Когда наконец это ему удалось и он распахнул саквояж перед черным, заросшим лицом, его уже мутило от вони. «Это — вам», — сказал он, еще не решаясь выпустить деньги из рук. «А-а, — прохрипело лицо, — смерть оккупантам? Привет Силычу». «Это — вам!» — повторил Подорогин и встряхнул саквояжем. Ответа не последовало. Выйдя на воздух, он позвонил Тихону Самуиловичу. Тихон Самуилович назвал его идиотом и сказал немедля все отдать «хозяину» и убираться. «Силыч, — мечтательно поведал старик впоследствии. — Знаешь хоть, кто меня так зовет-то?» Уточнять своего откровения он не счел нужным, но Подорогин хорошо запомнил, как пару недель спустя в этих же стенах в ногах у Тихона Самуиловича ползал замначальника городской ГАИ. Человек в генеральском мундире и с растрепанной лысиной, рыдая, просил «Силыча» за детей, жену и какую-то Зою, то есть — не сажать его.
Подорогин взглянул на часы: девять. Он хотел закурить, но сломал сигарету. Все было бессмысленно. Стоя посреди комнаты, он поймал себя на желании кричать во все горло. Шаги, которые, как казалось ему, должны были приближать его к развязке, были шагами в бездну, в пустоту. «Да и что, — закрыв глаза, спросил он себя с усмешкой озарения, — что ты намерен делать, приди сейчас старик?»
Отбросив с дороги кресло, он стал прохаживаться вдоль стены.
Тихон Самуилович, помимо доли прибыли, имел свои планы на «Нижний» и реализовал их, нимало не интересуясь мнением Подорогина на этот счет. Но чтобы желать его, Подорогина, смерти, и не просто желать, но и вот так вот, за его же деньги, заказать его — нет, это было не в привычках, не в характере старика. В свое время он попросту мог отойти в сторону и не поспешествовать Подорогину в следственной заварухе из-за убийства Штирлица. Или, например, помогать следствию. Все решилось бы безо всяких заказов еще тогда (хотя и тогда обошлось не без этого: выпадение, исключение из заведенного цикла жизни чугунки ее внеочередного очередника, похоже, осталось незамеченным даже ближайшими собутыльниками). Нет, желать его смерти у Тихона Самуиловича причин быть не могло. Подорогин всегда знал свое место. Знал и не пытался прыгнуть выше головы. Люди куда более сметливые и осведомленные, чем он — тот же Штирлиц, — либо давно лежали в земле, либо были в бегах, потому что не чувствовали «потолка», той черты, дальше которой их честолюбию не было ни хода, ни оправдания. А Подорогин чувствовал. Однако в последнее время этот «потолок», казалось, сам опускался ему на голову. Через «Нижний» и его дочерние фирмы проходили огромные теневые суммы. Откуда, куда и за что — ведал один Тихон Самуилович. Не знал этого толком даже главный бухгалтер, который подчинялся старику, а Подорогину давал отчеты лишь по так называемой белой бухгалтерии. Магазин был чем-то вроде невидимого расчетно-кассового центра. После сдачи каждого квартального отчета Подорогин ждал налоговой проверки и неизбежного заведения уголовного дела по целому букету статей. Но если фискалы и откапывали недоимки, то, как они сами любили говорить, недоимки штатные. Вот так. «Нижний», который, случалось, два-три месяца не мог рассчитаться даже по горячим поставкам, выходил на уровень рентабельности нефтяного месторождения, а налоговая служба была способна взыскать с него только за штатные недоимки. Умному человеку в этой ситуации, наверное, следовало бы уйти, но Подорогину пришлось бы уходить в вышибалы. Герой потребовал бы от старика раскрыть карты, но только бездетный герой. В те дни, когда Тихон Самуилович получал свою долю от официальной прибыли, то есть от непосредственной магазинной выручки, и с удовольствием, не спеша, слюнявя сухие пальцы, пересчитывал деньги, Подорогин мог позволить себе лишь изредка отвечать на его затаенную усмешку — такой же сдержанной гримасой.