Андрей Хуснутдинов - Гугенот

За день Подорогин только раз выходил из номера, чтоб пообедать. Дверь в дверь с рестораном на втором этаже располагалось казино. В счете, доставленном скучающей официанткой, стояла непомерно завышенная, неряшливая сумма, но, расплатившись, Подорогин даже не настаивал на сдаче. По телевизору зачем-то повторили вчерашний выпуск «Дорожного патруля». Четыре раза он звонил в «Нижний». Трижды трубку снимала Ирина Аркадьевна. На последний звонок ответил Тихон Самуилович. В этот раз Подорогин не стал прерывать связь и дождался, когда после повторного «Слушаю!» и отчеркнутой гневным выдохом паузы Тихон Самуилыч сам бросил трубку. С шести снова зачастили звонки проституток. В номере наверху бурлило застолье. Подорогин курил одну сигарету за другой.

Мысль, которая еще вчера спокойно, почти незаметно прошла мимо него — что для Натальи и дочерей он не существует отныне, для них он теперь завершенная отрасль воспоминаний, портрет под стеклом, — мысль эта разрасталась в нем тяжелой опухолью. Тем не менее он даже подумать сейчас не мог о том, чтобы звонить домой. Мертвый, он хотя бы не представлял угрозы для семьи. Если его по ошибке зачислили в покойники, это все-таки было лучше, чем дежурящие у дома, у детской площадки, мстители с обмотанными пластырем стволами. И в его интересах было, чтоб ошибка эта открылась как можно позднее. Однако уже сегодня он должен думать о том, как нейтрализовать последствия своего неминуемого воскрешения. Опять идти в прокуратуру? Он с трудом мог представить себе новую встречу со следователем Ганиевым. Учитывая же крах предыдущего визита на Завряжского, смысл этой встречи и вовсе сводился к нулю. Даут Рамазанович если и поверит в существование Печкина, его монгольской кухарки, русского инопланетянина, заговор с запланированным падением самолета и в очередную «трупную» подтасовку, то с одним условием: прежде Подорогин должен будет пройти психиатрическое освидетельствование. Да что в том толку, коль и поверит в конце концов? В общем, это был заколдованный круг в его исконном, чистом виде: для того чтобы воскреснуть, он должен был не воскресать.

Шарахаясь по номеру в темноте, задевая за невидимые углы и поверхности, Подорогин не находил, не чувствовал для себя иной приемлемой перспективы действий, кроме уже действующей: «продлевать проживание».

Спал он плохо, урывками, несколько раз вставал, пил стоялую воду из графина, курил, но наутро мысль его была коротка и внятна: Тихон Самуилович.

Это откровение разбудило его, буквально подняло на ноги. Это была загоревшаяся строка, исчерпывающий, хотя, вполне может быть, и ложный адрес источника его злоключений, который он не мог — уже не мог — не проверить, обойти стороной. Тихон Самуилович Гладий, внучатый дядя Шивы, никогда не признававший ее. Уравнение с тремя неизвестными, по замечанию Штирлица, для которого так навсегда и осталось тайной прошлое Тихона Самуиловича, его должность в Минтрансе и отношение к пропащей племяннице.

Бреясь украденным станком, Подорогин внезапно вспомнил сон: он снимает с плеч свою голову и водружает на ее место другую. То бишь у него два комплекта голов. Тогда же, во сне, он задается вопросом: как, в таком случае, я становлюсь доступен к памяти снятой головы, как я могу помнить то, что было при ней? И тогда же он получает исчерпывающий ответ: твое прошлое не в твоей голове, твое прошлое в истории, при чем тут твоя голова?

Жил Тихон Самуилович на окраине, в районе депо, в так называемой чугунке. Сегодня это уже не казалось Подорогину странным. Местные магазины и закусочные стояли под стальными дверями и решетками. Как, впрочем, парикмахерские и детские сады. Промышленные склады, начинавшиеся за железной дорогой, тянулись до горизонта и, собственно, составляли его. В прошлом году там взорвалось что-то такое, что, по расчетам пожарников, отвечало тонне с небольшим тротила. Многие окна в домах с тех пор были заколочены фанерой, а в местном фольклоре утвердилась веха: «до и после 11-го сентября».

Казенную «Волгу» по заведенной привычке Тихон Самуилович отпускал за пару кварталов от дома и добирал оставшееся расстояние пешком. Мало кто из соседей поэтому догадывался о его заоблачной должности. Телефонных разговоров, тем паче деловых, он не чтил и внушал то же самое Подорогину Подорогин так и до сих пор не знал его домашнего номера. В свое время часто навещавший старика по делам, он был вынужден брать кого-нибудь из охранников в машину, которую также парковал за два квартала. Местные алкаши, кучковавшиеся с местными бомжами и по мере вымирания последних заступавшие их места, относились к его дорогим одеждам с плохо скрываемым раздражением. Уяснив себе это однажды, Подорогин больше не появлялся здесь без оружия.

Он выбрался из метро в ветреные, пропахшие нефтью сумерки. Снег у входа покрывал сплошной слой лузги. У запертых мятыми ставнями киосков на картонных подстилках спали собаки. Торговки, зевая, сворачивали свои черные лотки. Бомбила с фальшивыми шашечками на борту страшных, непонятного цвета «жигулей», запросил неожиданно мизерную сумму, так что Подорогин невольно окинул взглядом свои брюки и пальто. Даже в дороге, пользуясь редким светом фонаря или встречной машины, он то и дело пытался что-то рассматривать на рукавах.

Окна квартиры Тихона Самуиловича на третьем этаже были освещены. Однако это еще не значило, что сам Тихон Самуилович не ночует в министерстве, а в доме не хозяйничает домработница, дебелая Бэла, которую даже непьющие соседи держали за его любовницу. На балконе белело задубелое белье.

Выкурив сигарету, Подорогин зашел в подъезд.

Треснувшая дерматиновая поверхность двери с номером «22» скрывала под собой толстый лист стали, а в глазке прятался объектив домофона. Подорогин позвонил. Звонка слышно не было. Где-то вверху тарахтел телевизор, раздавалось звяканье стекла и возбужденные голоса.

Подорогин хотел позвонить еще раз, но тут увидел, что дверь отперта. Собственно, она могла открываться по команде с домофона. Снизу кто-то шумно и размашисто поднимался по лестнице, поэтому Подорогин поскорей вошел в квартиру и запер за собой дверь.

Жилище Тихона Самуиловича, как и свое прежнее, он мог бы узнать с закрытыми глазами, по запаху: старик обожал кофе. На плите в кухне всегда стояла прокопченная турка если не с дымящимся напитком, то с не менее пахучей гущей.

Подорогин замешкался — никто не встречал его.

В гардеробе висела отшлифованная до блеска на локтях дубленка Тихона Самуиловича, на столике трюмо лежала обсыпанная росой соболья шапка. Одежды Бэлы не было. Разувшись, Подорогин заглянул на кухню. Никого. Шеренги фарфоровых перечниц на полках. Перепрыгивая через октавы, пела водопроводная труба. Подорогин проверил ванную и туалет и постучал по раме трюмо: «Ау…»