Дениз: инструкция по выживанию для некромантки. Жена для Властелина Тьмы - Марьяша Ришелье

— Сволочь, — шипит он, прижимая меня к себе. — Самая безумная сволочь из всех, кого я встречал.

— Спасибо... — шепчу я. — Это лучший... комплимент...

И отключаюсь.

Очнулась я в уже знакомой комнате. Бабкины покои. Черепа на камине. Генрих на тумбочке. Рядом с кроватью — Льюин.

Сидит в кресле, смотрит на меня. Под глазами тени, на скулах желваки ходят. В руках — мой кинжал. Вертит. Задумчиво так.

— Жива? — спрашивает, заметив, что я открыла глаза.

— Жива, — сиплю я. — Хотя, судя по твоему лицу, ты сомневался.

— Три дня, — говорит он. — Ты была без сознания три дня.

— Ого. — я пытаюсь пошевелиться и понимаю, что грудь замотана бинтами, а двигаться больно. — А покушавшегося поймали?

— Поймали.

— И?

— И он больше никогда ничего не повторит.

Я смотрю в его глаза. Там всё еще плещется тьма. Холодная. Беспощадная.

— Ты его убил?

— Не сразу.

— Подробности потом, — я киваю. — А Эмилина?

Льюин усмехается. Недобро так.

— Твоя сестра поселилась в твоей комнате. Белой. Той самой, с медведем. И рыдает там третьи сутки. Говорит, что ты снова ее спасла, что она тебя недостойна, что она дура в белом платье, из-за которой чуть не убили единственную нормальную сестру...

— Передай ей, что я жива, — перебиваю я. — А то она мне тут всех призраков распугает своим нытьем.

— Уже передал. Она обещала прийти, как только сможет смотреть на тебя без слез.

Я вздыхаю.

— Придушу её когда-нибудь. Честное слово. Ради её же блага.

Льюин поднимается, подходит к кровати, садится на край. Смотрит сверху вниз.

— Знаешь, что самое безумное во всей этой ситуации? — спрашивает он тихо.

— Что?

— Ты закрыла её собой. Хотя знала, что можешь умереть.

— Я не умерла, — напоминаю я.

— А если бы болт попал в сердце?

Я молчу.

Он берет мою руку. Холодную. В кольцах.

— Дениз, — говорит он. — Я, может быть, впервые за много лет встретил кого-то, кто... — он запинается. — Кто заставил меня чувствовать. Не тьму. Не пустоту. А... что-то другое. И если бы ты умерла...

Я смотрю на него.

На его светлые глаза. На острые скулы. На тонкие губы, которые сейчас сжаты в линию.

— Льюин, — говорю я тихо. — Я не собираюсь умирать. Я же говорила: у меня восемь жизней в запасе. И я планирую потратить их все на тебя.

— На меня?

— Ну да. — я улыбаюсь. Сквозь боль, сквозь слабость. — Буду тебя злить. Буду шутить над твоими черепами. Буду танцевать со скелетами по утрам. Буду пить зеленый чай в твоем логове. Буду... — я закашливаюсь, морщась от боли в груди. — В общем, надолго я. Привыкай.

Льюин смотрит на меня долго. Очень долго.

Потом наклоняется и целует.

Осторожно. Бережно. Будто я хрустальная.

А я, Дениз Дегеро, некромантка, циничная тварь и любительница кинжалов, таю. Как дура. Как последняя дура, которая влюбилась в Властелина Тьмы.

— Выздоравливай, — шепчет он, отрываясь от моих губ. — У нас ещё свадьба не закончена.

— Я думала, меня уже замуж выдали, пока я в отключке была, — хмыкаю я.

— Без тебя? — он усмехается. — Ни за что. Ты должна стоять рядом и скалиться на советников.

— Это я умею.

— Знаю. — он поднимается. — Отдыхай. Я приду позже. И приведу твою сестру. Хочешь ты того или нет.

— Лучше приведи Генриха, — прошу я. — Мы с ним не договорили.

Льюин качает головой, но в глазах — тепло.

Выходит.

А я смотрю в потолок, трогаю бинты на груди и думаю: "Кажется, я всё-таки умерла. Но не от болта. От этого заразы с его глазами и поцелуями".

Генрих с тумбочки одобрительно клацает.

— Знаю, друг, — шепчу я. — Знаю.

Три дня.

Три дня, за которые я сам, кажется, был готов поседеть.

Три дня, за которые со страху передо мной поседели и постарели лет на тридцать все лекари, которых я смог найти в радиусе трех королевств.

Я сидел в кресле рядом с её кроватью и смотрел, как она дышит.

Точнее, как она пытается дышать.

Проклятый болт пробил её насквозь. Хорошо, что сердце не задел — этот факт я проверил лично, когда втащил её в бабкины покои и порвал на ней платье, игнорируя присутствующих лекарей. Плевать. Она была в крови. Её кровь была на моих руках. И я чувствовал, как внутри меня закипает что-то, чего я не испытывал никогда.

Ярость. Страх. Бешенство.

И ещё кое-что. То, о чём я боялся даже думать.

— Она сильная, ваше величество, — бормотал главный лекарь, трясущимися руками накладывая повязки. — Очень сильная. Но рана серьёзная... если начнётся заражение...

— Не начнётся, — рявкнул я. — Я лично прослежу.

Я отправил гонцов во все концы. За травами, за артефактами, за лекарями, которые умеют лечить некромантов — а это, скажу я вам, особое искусство. Мы плохо поддаёмся обычной медицине. Наша магия смерти иногда мешает процессу заживления. Иногда помогает. Это всегда лотерея.

Первые сутки она не приходила в себя.

Я сидел рядом. Смотрел. Ждал.

В коридоре выли. Эмилина — в своей белой комнате, на пару с медведем. Её родители — в гостевых покоях, периодически пытаясь прорваться к дочери. Я не пускал. Только сестру. Но та рыдала так, что Дениз могла услышать и в коме, поэтому я быстро выставил и её.

— Ваше величество, вам бы отдохнуть... — робко предложил тощий советник на второй день.

Я посмотрел на него так, что он побелел и выбежал. До сих пор бегает, кажется.

На второй день прибыли лекари из соседнего королевства. Специалисты по тёмным ранениям. Они осмотрели Дениз, переглянулись и сказали, что шансы есть. Но нужно ждать. И молиться, если я во что-то верю.

Я не верю. Ни во что. Кроме неё.

На вторую ночь у неё поднялся жар.

Я сам менял повязки. Сам поил её отварами. Сам сидел и держал за руку, чувствуя, как её холодная кожа становится горячей — слишком горячей для некроманта.

— Не смей, — шептал я в темноту. — Только попробуй. У тебя восемь жизней? Вот и живи. Все восемь. И не вздумай тратить их здесь.

Она не отвечала. Только дышала. Тяжело. Хрипло.

На третьи сутки жар спал.

Я сидел в кресле, смотрел, как её лицо из серого становится нормальным — бледным, но живым. Смотрел на сероватые веснушки, которые проступали на щеках. На тёмные ресницы, которые чуть подрагивали во сне. На ярко-вишнёвые губы, которые наконец перестали быть бледными.

Лекари сказали: "Будет жить". И попадали от