Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Создана уникальная технология: угольная очистка основ и вытяжек. Воспроизводимость: полная, навыков не требует. Влияние на качество продукции: значительное, все линейки.

Опыт: +800. Получено очко улучшения.

Восемьсот. Больше, чем за иной шедевр. Система знала толк, ведь шедевр кормит один стол, технология кормит державу.

Вечерело. Девчонки отмывали чумазую Дуньку у колодца, и все четверо визжали. Гришка торжественно, под собственный похоронный марш, нёс отработанный уголь к печи — казнить злого духа. Аникей ходил вокруг треноги с рукавом и трогал его пальцем.

Бабка подошла и встала рядом со мной. Долго смотрела на золотую скляницу, на рукав, на всю эту новую жизнь своего двора.

— Всю жизнь я его боялась, — сказала она наконец. — Кланялась ему, как лешему: четверть меры, свечку поставь, перекрестись. А надо было, вишь, просто угля не жалеть. — Она покачала головой и добавила уже другим голосом: — Вот скажи мне, бесноватый, по чести. Много там ещё у тебя в голове такого… простого?

— Много, Матрёна Власьевна.

— То-то и страшно, — сказала бабка. И пошла снимать пробу с ужина.

Река в этом году дурила.

Паромщик даже рядиться не стал. Вышел на мостки, поглядел на воду и махнул им от берега крестом — не хожу, снесёт. Нефёд ругался до самого поворота, поминал ось, овёс и чью-то мать, а Макар слушал вполуха. Он смотрел на реку.

Рыба шла.

Он видел её везде, куда доставал глаз. По залитым кустам ворочался язь, у коряг стояла щука, тяжёлая после икры. На мелководье вода кипела от подлещика, как котёл на сильном огне. Макар читал этот ход так, как дед когда-то читал утренний привоз в порту. Товар шёл мимо. Возами, стругами, караванами шёл товар, и никто его не брал.

— Чего завис, рыбья душа? — Нефёд обернулся с передка. — Крюк нам теперь вёрст десять. Через гать.

— Через гать так через гать.

Дружинные подтянулись ближе к возу. Старшим над тремя был Жук — жилистый, битый, с перебитым носом. Он оглядел затопленный берег и сплюнул.

— Дурное место. Вода большая, тропы не видать. Держимся кучей.

Гать и решила. На третьей версте, на кривом бревне, ось сухо хрустнула, как кость в ухе. Воз осел. Жук спрыгнул, глянул под телегу и присвистнул.

— До Боровичских не дотянем. Тут править надо.

— А темнеет через три часа, — сказал Нефёд. Сказал так, будто это Макар реку разлил.

За леском, над гривой елей, стоял дым. Макар уже открыл рот про ночлег, да осёкся — внизу, у самой воды, сидели трое мужиков. Просто сидели. Перед ними ходила ходуном нерестовая рыба, хоть руками бери, хоть шапкой черпай. Снасти при них не было никакой. Один строгал прутик.

У Макара внутри что-то царапнуло.

— Эй, отцы! — крикнул он. — Чья вода?

Трое повернулись разом. Помолчали.

— Соколовская, — сказал старший. Поднялся и пошёл прочь. Двое — за ним, не оглядываясь.

— Приветливые места, — хмыкнул Жук и повёл плечом, поправляя перевязь.

До ворот добрались, когда солнце легло на лес. Крепость оказалась старая, из хорошего бревна, только стояла она как-то тихо.

Воротный дед выглянул в оконце живо, почти радостно.

— Кого бог несёт?

— Обоз, отец. К Боровичским идём, ось на гати хрустнула. Пусти на ночлег, у вас, слыхал, кузня есть. Заплатим честно.

— Отчего не пустить! — Дед уже гремел засовом. — Гость в дом — свет в дом. Люди при оружии? Ну так обоз, понятное дело, время лихое… — Он распахнул створку, шагнул навстречу и увидел телегу.

На переднем борту скалилась драконья голова. Зубастая, глазастая, с гребнем по загривку.

— Чей обоз? — спросил дед. Голос у него сел, как у человека, глотнувшего ледяной воды.

— Торгового дома Веверина.

Дед смотрел на дракона. Потом на Макара. Потом на дружинных за его спиной — пересчитал всех троих глазами.

— Обожди тут, — сказал он и ушёл, забыв затворить ворота.

Ждали долго. Нефёд успел задать коням корму, Жук — расставить своих двоих у воза. Макар стоял и слушал двор за стеной. Двор молчал. Только что там кто-то смеялся, бренчало ведро, скрипел журавель — он слышал это всё, пока шли от гати. Теперь за стеной было тихо, как в погребе.

Дед вернулся с другим лицом и другой походкой.

— Князь велел принять. Гостю — честь, ночлег и стол. — Слова он выкладывал как-то уж больно скучно. — Оружным — поварня и сенник, не обессудьте. Кузнец ось глянет к утру. Заводи.

Завели. Двор был метён до камня, чист — и пуст. Где-то за клетью мелькнул босой, глазастый мальчишка. Баба в линялом платке сдёрнула его за руку и утащила в сени. Ставни на жилой половине прикрылись одна за другой.

— Хорошо встречают, — вполголоса сказал Жук. — Душевно.

Макар не ответил. Спиной, портовой битой шкурой, он чуял на себе взгляды — из-за ставен, из-за клети, с крыльца. Так в гавани смотрели с берега на корабль с чужой ватагой. Подойти нельзя, глаз отвести тоже.

Он обернулся к телеге. Драконья голова скалилась с борта, глазастая, зубы наружу.

— Да что у вас тут стряслось-то? — спросил Макар у пустого двора.

Двор не ответил.

* * *

За Макаром пришли, когда совсем стемнело. Старый слуга с огарком провёл его через сени, через тёмный переход, где пахло пустотой — так пахнут клети, из которых давно вынесли припас. Макар шёл и слушал этот странный дом.

Горница ударила светом после тёмного перехода. Свечи, белая скатерть, резные лавки. Макар с порога поклонился, как учили — хозяевам, углу, столу. Разогнулся. И глаз его, поварской, наученный дедовой харчевней глаз, сам побежал по горнице — быстрее, чем Макар успел его одёрнуть.

Стены держали память о другой жизни. По тёмному дереву там и сям светлели ровные, чистые квадраты, разных размеров. Там висело что-то годами. Оружие, ковры, образа в окладах — что это было, Макар не знал, но догадывался уже, куда оно делось. В порту также светлели стены в кабаках, которые доживали последнюю зиму.

За столом сидели двое.

Старика он узнал бы без подсказки. Князь сидел прямо, как весло в уключине, седая борода лежала на груди ровно, волосок к волоску. Лицо было из тех, по которым ничего