Воевода - Владимир Сергеевич Василенко
— Значит, и правда, три тропы… — пробормотал я.
Один из идущих рядом со мной шаманов, помоложе остальных, лет тридцати, взглянув на меня, вдруг ответил по-русски:
— Да. К Матери есть три пути.
— А как насчёт защиты? Вы только на барьер и надеетесь? Или есть чем драться?
— Ты сам видел, батыр. Матерь призывает силу корней. А ещё — её сыновья нас защитят.
— Яг-Морты? — уточнил я. — Так он у вас не один?
— Двое.
Старшие шаманы, услышав наш разговор, неодобрительно заворчали по-чулымски и даже оттеснили молодого в конец процессии. Тот послушался, виновато опустив голову.
— А почему двое? Проходов-то три, — вклинился Кречет с закономерным вопросом.
Шаманы дружно сделали вид, что не расслышали, но с атаманом такие трюки не проходят.
— Эй, ну не будьте вы такими занудами! Так что случилось с третьим?
— Много хочешь знать, чужак! — прошипел идущий позади нас вислоусый и даже ткнул Кречета посохом. Но осёкся, увидев, как Ак-Тамыр, вдруг остановившись, обернулся на нас.
— Ты прав, батыр, — чуть помедлив, снизошёл до ответа верховный шаман. — У Ин-Хазыр было трое сыновей. Но одного мы потеряли.
— Стылые? — осторожно спросил я.
— Нет. Это было до их прихода. Осенью. Он… ушёл. На запад.
— Что, вот так просто взял и ушёл? — удивился Кречет. — Дезертировал, значит?
Я предостерегающе пихнул его локтем — спугнёт ещё старика своими шуточками. Но Ак-Тамыр всё же ответил.
— Никто не знает. Все сыновья тогда едва не ушли, поддавшись чужому зову. Но всё же двоих нам удалось удержать.
— Это хорошо. Двое великанов — тоже огромная сила. Но как думаете, нам удастся сдержать натиск Стылых? — спросил я напрямую. — Если они попрут все разом?
Я специально сказал «нам», а не «вам», стараясь подчеркнуть, что мы в одной лодке. Но старик, похоже, пропустил это мимо ушей. Вскинул подбородок, уставившись на меня своими жутковатыми глазами — будто пытаясь рассмотреть что-то, что не увидел раньше. Вблизи стало заметно, что они всё-таки не затянуты бельмами, а просто сами по себе мутно-белые, похожие на два кусочка отполированного полупрозрачного камня. Мутация? Да, старик явно Одарённый, но непонятно, что у него за Аспект — слишком уж его тонкое тело сливается с общим фоном урочища.
— Слишком много вопросов, — наконец, сказал он строго. — Прежде чем задавать их, ответь сам. Перед Матерью.
Он повернулся в сторону древа и поднял руку в приглашающем жесте.
— Похоже, ты первый, — нервно усмехнувшись, шепнул Кречет.
— Да пожалуйста, я не против, — пожал я плечами. — Надеюсь, это недолго? Что нужно делать?
— Подойди к лику. Коснись его.
Лику? Приглядевшись, я увидел в переплетении сросшихся белых стволов продолговатое лицо — грубоватое, оплывшее, будто бы и не вырезанное, а просто выросшее из наплывов коры. Не оглядываясь, зашагал прямо к нему.
И это всё? Никаких песнопений, ритуальных плясок или кровавых приношений? Не то, чтобы я прямо настаиваю. Но думал, что испытание будет каким-то более замороченным, чем просто потрогать дерево.
Впрочем, вся эта моя внутренняя бравада — похоже, лишь способ убедить самого себя, что не особо-то я и волнуюсь. Но если это и правда так — то что же так поджилки-то трясутся? Последние шаги к изменённому древу я делал с заметным усилием, будто по пояс в воде, и при этом приходилось преодолевать именно внутреннее сопротивление. Мне за последнее время редко доводилось испытывать настоящий страх. Но сейчас…
Правда, и страх-то какой-то странный. Я не ожидаю, что древо поглотит меня или вообще причинит какой-то вред. Но находиться рядом с ним неуютно — словно под взглядом строгой… матери? Я будто боюсь, что она узнает что-то такое, что я хотел бы скрыть.
Ещё и Албыс всё сильнее ворочается в Сердечнике, словно пытаясь прогрызть во мне ещё более глубокое убежище. Её страх частично передаётся и мне. Она ничего не говорит, но кажется, я слышу её тихие подвывания и стоны.
Жутко захотелось оглянуться назад, на своих спутников, но я заставил себя двигаться дальше.
В нескольких метрах вокруг берёзы снега не было вовсе. Голая земля была влажной, местами даже зелёной от мха. Толстые корни проглядывали сквозь её толщу, как вены на старческих руках. Я остановился напротив проглядывающего сквозь кору грубого лица. Протянул к нему руку, коснулся кончиками пальцев твёрдой шершавой коры…
И вот тут-то меня накрыло.
Не успел я вдохнуть — как меня окутало чем-то огромным, мягким и в то же время чудовищно сильным. По сравнению с той сущностью, что обратила на меня свой взор, я, могучий нефилим-пересмешник, почувствовал себя муравьём, которого разглядывают под увеличительным стеклом. Даже сознание моё рядом с этим исполином казалось спичкой, зажженной рядом с огромным костром.
Впрочем, эта сущность была довольно аккуратна. Она не давила, не ломала, просто рассматривала, заглядывая при этом в самую душу. Кажется, моя память раскрылась перед ней, как книга, и страницы замелькали перед моим внутренним взором с пугающей быстротой. Сначала — близкие, недавние образы. Бледное лицо Рады, лежащей в ковчеге после прорыва своего Дара. Демьян и Путилин, склонившиеся над картой и о чём-то спорящие. Хмурое недоверчивое лицо Карагай в камере. Копна рыжих волос Албыс, мелькающая возле меня во время полёта над тайгой…
Но затем эти страницы замелькали всё быстрее, перелистываясь назад. Виски заломило от боли и, кажется, я упал на колени, обхватив голову руками. Сложно было сказать, потому что реальный мир перестал для меня существовать — я едва чувствовал своё тело, плохо осознавал течение времени, а разум был так переполнен видениями прошлого, что казалось, голова сейчас лопнет от напряжения.
Самое удивительное, что я не стремился прервать этот процесс. Потому что в этой мельтешащей круговерти всё чаще проскакивали сценки из моей прошлой жизни, из другого мира, и это был шанс вспомнить о себе больше. Правда, шли они вперемешку с воспоминаниями Богдана до того, как я в него подселился. Хотя и это было неплохо. Я хватался за эти новые образы, как оголодавший зверь. Возвращать себе память — это всё равно, что исцеляться от обширных ран, восстанавливать по кусочкам себя прежнего…
Вынырнул я из этого состояния так же быстро и