Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

— У них. — Валя стрельнула глазами на Клавдию Матвеевну и тут же уставилась в пол.

Ключ вышел из-под передника, на суровой нитке, и отдала она его Вале. Кто же вручает шкаф чужому человеку в первый вечер?

Пока они собирали, я стоял за ширмой и мыл руки.

Мыл долго. Щётка ходила от кончиков пальцев к локтю и только в эту сторону, потому что обратно с локтя течёт всё, что я уже снял. Валя поливала, вода уходила в таз серая, потом светлее, а под конец сбегала чистой.

— Хватит с тебя, — сказала от койки Клавдия Матвеевна. — Она рожает, а он купается.

— Ещё немного.

— Тридцать лет мыли в тазу и рожали.

— И умирали в тазу. — Вышло резко и не по адресу, да объяснять надо было сейчас. — Клавдия Матвеевна, я войду в неё рукой по локоть. Что на мне осталось, то я занесу ей внутрь, и обратно оно не выйдет. Через три дня у неё поднимется температура, и вот тогда я ей ничем не помогу.

Ответа не было. Только когда я домылся и стоял, держа руки на весу, за спиной у меня плеснула вода.

Она мыла руки тоже. Молча и со злостью... на меня или на себя?

Перчатки нашлись одни, латаные на левой ладони. Я их примерил — и снял: этими подушечками мне предстояло отличать пятку от ладошки.

— Наркоз давала когда-нибудь? — спросил я Валю.

— Нет. Я видела только. Простите, я...

— Слушай сюда. — Я поймал её взгляд. Держал, пока она не перестала моргать. — Маска на лицо, марля в четыре слоя, капаешь по капле и редко. Смотришь на неё, на меня не смотришь совсем, что бы тут ни делалось. Задышала часто или захрапела — маску убрала.

— А как... а сколько капать-то?

— Пока она не перестанет тебе отвечать. Я буду её спрашивать: замолчала — значит, довольно.

К Марии я нагнулся ещё раз: человеку надо говорить, что с ним будут делать.

— Мария, слушай. Ребёнок лежит поперёк, и таким боком он не выйдет никогда, хоть до утра тужься. Я заведу руку и разверну его ногами вниз. Больно будет, да ты будешь спать.

— Помру я, — сказала она спокойно, будто про погоду.

— Не помрёшь. Ты мне ещё варенье своё покажешь, которое в тумбочке.

Клавдия Матвеевна подтянула её к краю койки одним движением, до того коротким, что я его и не разобрал. Подложила клеёнку, поставила фонарь сбоку и снизу: бестеневую лампу здесь, выходит, заменяет старуха.

— Капай.

Запахло приторно и остро, Мария повела головой, задышала глубже. Я спросил, сколько лет старшему, — сказала, что два. На следующий мой вопрос она уже промолчала.

Правой, голой, я вошёл.

Внутри было горячо и тесно, живые упругие стенки шли навстречу... а потом накатила схватка, и матка сжала мне руку так, что кисть онемела до запястья. Тянуть на схватке нельзя. Оставалось замереть и ждать, как ждут в темноте, пока пройдёт поезд.

Отпустило.

Пальцы упёрлись в плечо: круглое, с острым краем лопатки за ним. Выше лежала шея, стало быть, головка слева, а ноги надо искать ниже и справа. По рёбрам, мелким, как у птицы, я повёл руку и нащупал кисть — она сама поймала мой палец.

— Ручка.

— Брось. Ручку не тронь, — отозвалась сверху Клавдия Матвеевна. — По спинке иди вниз, до ягодицы, а от неё на бедро.

Пот тёк мне в глаза, очки съехали к кончику носа, а поправить их было нечем — левая рука лежала на животе, правая работала внутри. Я мотнул головой, и стало хуже. Чужая ладонь взяла дужку и вернула очки к переносице.

Спинка нашлась — тёплая, гладкая, выгнутая дугой. Я вёл по ней вниз, как по перилам в темноте. И всё гадал, чем это кончится... Кончилось округлым и мягким, а за ним лёг под пальцами тонкий валик бедра. И колено — оно гнулось не туда, куда гнётся локоть.

И пятка. Её не спутаешь ни с чем: твёрдая голая кость, а пальцы на ноге у ребёнка короткие, ровным рядком.

— Есть ножка.

— Которая? — Голос у неё стал жёсткий. — Нижнюю щупай. Верхнюю возьмёшь — перекрутишь его пополам.

Вторая лежала рядом и чуть выше, спутать их было уже нельзя. Взяв нижнюю, зажал голеностоп в развилку между пальцами и потянул на себя — медленно, на выдохе, не сильнее, чем тянут нитку из шва.

— Головку веду, — сказала старуха, и её ладони легли снаружи на дно матки.

Ребёнок повернулся — весь, разом, как поворачивается в проруби бревно. Ножка пошла на меня, в свете фонаря показалась мокрая синеватая стопа, и я вывел её до колена.

— Пошёл, — выдохнула Клавдия Матвеевна.

Дальше спешить было нельзя, хотя всё во мне орало рвануть быстрее. Между волнами я держал бедро в кулаке и ждал, а на волне подавал книзу и на себя, так что за каждую выходило по ладони. Выпала вторая ножка. Показался живот, а на нём петля пуповины, натянутая струной; я подцепил её мизинцем и спустил слабину: пережать её сейчас — всё равно что накинуть удавку.

Плечи застряли, как они тут встают всегда. Я завёл палец. Довёл до локтя и обмёл ручку через грудь, сперва одну, потом другую. И тут у меня в предплечье пошла судорога, снизу вверх, тугая, как жгут.

— Тело на руку клади, — сказала старуха. — Личиком вниз.

Я и так уже укладывал. Скользкой тяжестью ребёнок лёг мне на предплечье животом, голова осталась внутри. Указательным пальцем я нашёл открытый рот и подпёр подбородок, а двумя пальцами левой лёг ему на плечи вилкой. Стоило Клавдии Матвеевне нажать сверху на дно матки, как головка согнулась и пошла.

Она вышла вся, сразу, и в комнате стало пусто оттого, что никто не закричал.

Девочка — синяя до фиолетового, тряпичная, руки висят вдоль тела. И не дышит.

— Дай сюда. — Клавдия Матвеевна уже протягивала обе ладони. — За ножки давай, вниз головой, да по спинке...

— Нет.

Спорить было некогда, так что я повернулся к ней спиной. У стены стоял стол с пелёнкой, туда я девочку и положил, набок, подпихнув под лопатки свёрнутый край. Баллоном отсосал изо рта, потом из носа: слизи вышло немного, но вышла. Растёр спину, жёстко, от поясницы