Хирург из будущего. Том 1 - Павел Ремизов

Старуха выпрямилась и повернула голову.

— Куда лезешь, мальчишка. Стой, где стоишь. Чемодан вон туда, руки мыть в тазу за ширмой, халат на гвозде, — она снова наклонилась к трубке. — И не вздумай мне тут падать, я тебя ловить не стану.

Мыть так мыть.

За ширмой стоял на табурете эмалированный таз. Воду в него наливали ещё засветло: по стенке осела серая полоска. Сколько рук прошло через неё с утра? Повесив пиджак на гвоздь рядом с обмылком, закатал рукава.

Всё равно мне не было.

— Воды кипячёной, — сказал я через ширму. — Таз другой и полотенце, если найдётся сухое.

— Ей не до полотенец, — отозвалась старуха от койки.

— Ей — нет. Мне — да.

В коридоре звякнуло, зашуршало, упала крышка... и в проём боком втиснулась та девчонка в халате, обеими руками прижимая к животу чайник.

— Я... он тёплый только, простите, я его с плиты сняла... — Она набрала воздуху, как перед прыжком в воду. — Я налью, да?

— Лей на руки. Сверху, тонкой струйкой, в таз не надо.

Мыло попалось хозяйственное, с песком — пенилось скупо, зато драло кожу как наждак.

— Звать тебя как?

— Валя. Валентина Симакова, я тут медсестра, с осени прошлой. — Она сглотнула и стала лить ровнее. — Клавдия Матвеевна велели вас не пускать, пока они сами не...

Обтёрся я подвернувшимся полотенцем, серым от стирки. Халат на гвозде висел чужой, велик в плечах и короток в рукавах; завязывал я его вслепую, уже выходя.

Старуха отодвинулась к изголовью, а деревянную трубку держала в опущенной руке, как держат молоток, когда работа не кончена. Останавливать меня она не стала, но с моей дороги и не сошла.

Женщина на койке обмякла между схватками. За такую передышку я в приёмнике всегда хватался обеими руками. Пальцы я положил ей на запястье, не думая. Пульс частил, но шёл наполненно, без провалов; губы бледные, а ногтевые ложа — розовые. Много ли она потеряла? Немного... а вот сколько у нас времени, запястье мне не сказало.

— Мария. — Я наклонился, чтобы ей не пришлось поднимать голову. — Виктор Ильич меня зовут. Врач я, сегодня приехал.

Она открыла глаза и долго меня разглядывала, будто разбирала на части и не могла собрать обратно.

— Молодой какой, — сказала она.

— Какой есть. Пить давали?

— Не давали, — ответила за неё старуха. — Рвало её.

— Мочилась когда?

— Днём ещё... до телеги.

— Плохо. — Я разогнулся. — Валя, сделай ей воды с вареньем, ложку на кружку, и пусть пьёт глотками, пока я не начал смотреть.

— А это... а какого варенья?

— Любого, какое в тумбочке стоит.

Валя ушла. Каблуки её простучали по коридору быстрее, чем она ходила при мне. От трусости? Скорее ей требовалось, чтобы наконец сказали, что делать.

Одеяло я откинул сам. Рубаха на Марии задралась, и я положил на живот обе ладони плашмя, широко, как кладут на стол.

Живот был не такой.

Как объяснить это человеку, который не щупал беременных? К концу срока живот стоит торчком, дно матки уходит под грудину, а внизу, над лобком, лежит тяжёлая круглая головка. Здесь дно было низкое, живот расплылся вширь, а над лобком под пальцами — пусто. Зато слева, у бока, каталось твёрдое ядро с гладкими скатами.

Показалось? Я подержал руки ещё. Ядро качнулось между пальцами и встало на место.

— Поперёк лежит, — сказал я.

— Косо, — поправила старуха. — К обеду было косо, головка вон там стояла. К вечеру развернулся совсем.

— Вы правили?

— Правила. — Она перехватила трубку в другую руку. — Наружным. Он сперва пошёл, а потом воды хлынули, и всё, стал колом. Часа три тому.

Три часа... Пока воды свежие, плод сидит рыхло и развернуть его рукой ещё можно; чем дольше без вод, тем плотнее матка садится на ребёнка и тем ближе край, за которым она рвётся. А схватки у Марии сильные, я слышал их ещё с крыльца. Куда денется эта работа? Матка будет давить, пока не порвётся...

Сколько у нас времени? Час? Два?

— Сердце слушали давно?

— Слушаю всё время. — Старуха наклонила голову. — Сто сорок. Было сто тридцать.

Растёт... Значит, ребёнку тесно и страшно, и пока это хорошая новость: плохая начинается, когда сердце падает.

Везти в район? Сорок километров грейдера, телега да загнанная лошадь во дворе: она умрёт по дороге, и умирать будет долго. Резать? Живот я вскрою и матку зашью. Только под нож нужен свет и наркоз, а ещё руки, которые подадут зажим... Из всего этого у меня имелась Валя с чайником.

Оставалось третье, тоже моё, только не по годам.

— Открытие полное?

— Полное, — сказала старуха. — С девяти полное.

— Ручка не выпала?

— Нету ручки. Стоит плечо.

— Тогда поворот на ножку. Другого я тут не вижу.

Она молчала долго. Что она там взвешивала — меня? Керосинка коптила, и по потолку ползла жирная тень.

— Видишь ты, — сказала она наконец. — А делать чем будешь?

— Руками.

— Руками. — Она поставила трубку на тумбочку донышком вниз, аккуратно, и подняла свои. — Гляди.

Их я разглядел ещё с порога: широкие крестьянские кисти, суставы у основания пальцев вздуты в шишки. Разогнуть такую руку до конца она уже не могла. Видно было по тому, как она берёт трубку.

— В сорок третьем я такой поворот делала за ночь дважды, — сказала она ровно. — А теперь я в неё рукой не войду. Войду — порву.

Вот, значит, зачем она держалась у койки весь вечер. Сторожила её от меня? Она ждала кого-нибудь с руками...

Дверь толкнули, вошла Валя с кружкой и керосиновым фонарём, какие вешают в конюшне.

— Клавдия Матвеевна, я свет пробовала, — выпалила она. — Не горит. Я на щиток бегала, там...

— Подстанцию с восьми гасят, — не оборачиваясь, сказала старуха. — До шести утра. Так каждый день: привыкай, мальчишка.

Клавдия Матвеевна, стало быть. И что же, моя больница каждую ночь сидит на керосине?

— Валя, неси всё, что есть на роды. Бикс, перчатки, эфир с маской, кипятку.

— Эфир под замком.