Князь Андер Арес 12 - Тимофей Грехов
Народ снова вывалил на улицы по всему миру, молясь и прося ангела вернуться. Больных на Земле было ещё очень много, чтобы останавливаться.
Тем временем, наша гулянка пошла с новой силой, и у неё появились свои особенности.
Первой особенностью стали коктейли. На третьем часу утреннего застолья Профессор объявил, что пить сорокоградусные напитки, так никакая печень не выдержит и попросил у девушек помощи. Помощь пришла в лице стройной блондинки, которая до работы в эскорте два года простояла за стойкой в клубе и вертела шейкер так, что мужики смотрели на неё, как на фокусника. Через полчаса Профессор с Клыком уже тряслись над бутылками сами. Первые их произведения выглядели страшно и назывались соответственно. «Окопная Мэри» получилась из томатного сока, водки, острого соуса и перца в количестве, которое, по словам Клыка, обеззараживало всё, до чего дотягивалось. «Дембельский закат» держался на ликёре, апельсиновом соке и слое чего-то тёмного, что они долго укладывали ложкой по лезвию ножа. А вот к вечеру у них стало получаться. Джокер попробовал, помолчал и заявил, что готов жениться на том, кто это сделал. Клык ответил, что Джокер ему не по карману.
Второй особенностью стала еда.
Повар, которого Марго вытащила из какого-то загородного ресторана, оказался мужиком с характером. Он выяснил, что ребята три года ели тушёнку из банки, и воспринял это как личное оскорбление своей профессии. С восьми утра на столе стояли сырники со сметаной, блины, каша на молоке, которую сначала никто не хотел, а потом съели два котла, и омлет размером с колесо от «Крузака». К обеду на террасе под навесом дымил казан, и плов из него раздавали половником в тарелки, которые тут же уносили к бассейну. Вечером шашлык сменялся то бараньей ногой, то целым поросёнком, а на следующий день повар вынес борщ, и стол на минуту замолчал.
— Проверь, — сказал Кузьма Кудеснику, глядя в тарелку.
— Чего проверять?
— Мины.
Стол взорвался. Историю про заминированный борщ знали все из отряда, которую потом узнали все кто находился в столовой.
Третьей особенностью стало водное поло.
Придумал его, естественно, Кузьма. Он выспался, протрезвел настолько, насколько я ему позволил, обнаружил в кладовке при бассейне мяч и объявил, что играет любой, кто умеет держаться на воде. Держаться умели все. Играть не умел никто. Первые полчаса больше походили на драку в бане. Восемнадцать мужиков в плавках толкались на трёх дорожках, Грач топил всех, кто подплывал ближе метра, Штырь висел на бортике и судил, а Кузьма, самый высокий из нас, стоял в воде по грудь там, где остальным было с головой, и забивал мяч в ворота.
А потом играть пошли девушки.
Кто именно предложил, я не уловил, но через десять минут после нашей игры девушки спустились к воде, побросали халаты и вошли в бассейн в одних трусиках. И вот тут я осознал, что водное поло, это очень хороший вид спорта. ПРОСТО ПРЕКРАСНЫЙ!
Мяч летал над водой, брызги стояли стеной, девчонки визжали, толкались и хватали друг друга… а мужики сидели вдоль бортика, с бокалами в руках и с лицами прихожан на большом церковном празднике.
Разумеется, Соня в этом не участвовала.
Она сидела на диване у стеклянной стены в своей маске, с бокалом, и на воду почти не смотрела. Вслух она не сказала ничего. Ни слова, ни звука, ни вздоха. Только когда девушки в очередной раз всем составом свалились в кучу у ворот, и я, признаюсь, вытянул шею, Соня поднялась, подошла ко мне, взяла за руку и повела наверх.
Молча.
Дверь спальни закрылась, и халат с меня слетел раньше, чем я успел что-то сказать. Меня уложили на спину так, как укладывают провинившегося, и все свои претензии, которые Соня у бассейна не сочла нужным высказать, она высказала здесь.
Она сидела на мне сверху, двигалась медленно, а потом быстро, а потом снова медленно, и на каждом движении объясняла мне, что она думает про мужчин, которые пялятся на других баб.
— Понял? — спросила она, наклоняясь ко мне.
— Понял, — честно ответил я.
— Что ты понял?
— Что водное поло, это вредный вид спорта.
— Неправильно, — сказала Соня и ускорилась.
Правильного ответа не существовало. И, ей-богу, если бы за каждое неправильное меня наказывали так, я бы ошибался по расписанию.
Дом уснул ближе к четырём утра.
Разбрелись все, как и в первую ночь. Кто-то наверх, кто-то в бильярдную, кто-то так и остался спать на диване у камина. Я подождал, пока стихнет последний голос в караоке, подождал, пока Соня рядом уснёт, и тихо поднялся.
Потом наложил чары иллюзии, полную невидимость и вышел в коридор.
Дом я обошёл целиком, комнату за комнатой.
Работал я быстро. Кузьма спал на спине, с девушкой под боком. Два межпозвонковых диска, которые к пятидесяти годам посадили бы его в кресло, я перестроил за минуту. У Грача были кисти. Пулемёт бьёт по рукам так, что суставы к тридцати пяти превращаются в хлам, и Грач уже сейчас по утрам не мог сжать кулак. Я вернул ему хрящи. Тихому вернул слух. Снайпер с контузией, у которого правое ухо слышало вполовину, и который два года притворялся, что просто не хочет разговаривать. У Бати оказалось сердце — пятьдесят два года, двадцать лет за баранкой, три года под обстрелом — и сосуды, которые я тоже почистил. У Малого в бедре остались два осколка, которые хирурги решили не трогать. Я растворил их и вывел из тканей. Морж носил в голове последствия декабрьской контузии, и головные боли, из-за которых он и пил. Клык, наш стоматолог, три года ставил катетеры под обстрелом, и у него начали трястись руки, чуть-чуть, но для человека, который собирался вернуться к бормашине, это был приговор. Я исцелил и это. Лому, шахтёру с Распадской, я почистил лёгкие. Их посадила ещё шахта, а фронт довершил. Якуту, Скифу, Штырю, Джокеру и остальным досталось по мелочи: рёбра, колени, старые переломы, желудки, убитые сухпаем.
С девушками тоже пришлось поработать.
Не всем, но некоторым. У той, что весь вечер сидела с Батей,