Эхо отражений - Геннадий Борисович Марченко

— Викентий, ты мог бы хотя бы высказать слова благодарности спасителю нашей девочки, — укоризненно посмотрела на него супруга.

— Ах да, — пыхнул тот трубкой, — простите бога ради, молодой человек… Как вас, Иван? А по отчеству?

— Александрович, но можно без отчества, — скромно улыбнулся я.

— Что ж, Иван, примите мою искреннюю благодарность за то, что проявили отвагу и благородство, не оставили в беде мою дочь.

— На моём месте так поступил бы каждый, — козырнул я где-то услышанной казённой фразой.

— Отнюдь, отнюдь, — качнул головой Зорин и щёлкнул крышкой карманных часов. — Впрочем, я вынужден вас оставить, ко мне с минуты на минуту придёт человек. Обычно я принимаю клиентов в конторе, но по случаю выходного дня вынужден сделать исключение, — пояснил он, покосившись в мою сторону. — Очень уж срочное дело, не терпящее отлагательств.

После чего посмотрел на супругу:

— Душа моя, надеюсь, вы успеете почаёвничать до того, как появится мой клиент. А это случится через двадцать семь минут. Не совсем комильфо будет, если ему придётся идти через гостиную, а тут вы чашками гремите.

И, пыхнув на прощание трубкой, адвокат ушёл в кабинет, а мы всё-таки сели чаёвничать. Горничная, чутко между делом прислушивавшаяся к разговору, успела накрыть на стол и разлить чай по фарфоровым чашечкам. К чаю прилагались варенье двух видов, явно свежая выпечка, и нарезанный ломтями вишнёвый пирог. Евгения Владимировна положила один кусок пирога на на тарелочку и поставила передо мной. Катя тем временем сама себе положила такой же приличный кусок.

— Как я проголодалась со всеми этими приключениями! — вздохнула она, вонзая в мякоть пирога десертную ложечку.

Я последовал её примеру. Пирог оказался божественно вкусным, и я даже не заметил, как на тарелочке не осталось ни крошки.

— Давайте я вам ещё положу, — засуетилась Евгения Владимировна.

— Да что вы, не стоит…

— Пустяки, я же вижу, что вам понравилось. Ешьте, Матрёна нам ещё приготовит. Матрёна — это наша кухарка, она сейчас на кухне обедом занимается… Кстати, Иван, попробуйте яблочное варенье, его тоже Матрёна готовит. Сама закупает на базаре яблоки мелкого сорту, и варит по бабушкиному рецепту. Отведайте, сударь!

Я отведал… Положил пару ложечек на тонкий ломтик поджаренного хлеба — вроде американского тоста. Оттуда же эта мода на тосты пошла. А варенье и впрямь вкусное. Что я вслух и высказал, польстив не слышавшей меня кухарке.

По ходу дела Евгения Владимировна устроила мне настоящий допрос. Кто да что, где живу, где служу, кто родители, есть ли невеста… Основная версия у меня была заготовлена заранее, её я уже озвучил Екатерине, но, когда посыпались дополнительные вопросов, я немного растерялся. Заметив это, Катенька недовольно заметила:

— Мама, ну хватит уже мучить нашего гостя вопросами.

— Да ничего страшного, — заступился я за Евгению Владимировну.

А та вдруг ещё и про скулу мою запудренную спросила, глазастая. Пришлось врать, что позапрошлой ночью встал по малой нужде, да в потёмках ударился о дверной косяк. Не самая благородная версия, согласен. Но зато звучало более-менее правдоподобно.

— Кстати, мне уже, пожалуй, пора, — начал я наконец собираться. — Тем более к Викентию Павловичу с минуты на минуту придёт клиент.

— Но я вам ещё не показала свою коллекцию марок, — вдруг заявила Катя.

— Да-да, Катенька у нас уже несколько лет увлекается филателией, — поддакнула её мама.

О том, что она собирает марки, девушка прежде не упоминала, это для меня стало сюрпризом. К филателии я вообще-то имел самое опосредованное отношение, но раз девушка настаивает — почему бы не ознакомиться с её коллекцией⁈ К тому же на самом деле я никуда не торопился, всё равно из зеркала выйду спустя несколько секунд после того, как в него заходил.

Мы уединились в комнате Катерины, где она достала с полки книжного шкафа небольшой несессер в кожаном переплёте, и принялась показывать мне свою коллекцию. Не очень пока большую, по её словам, но всё ещё, как говорится, впереди.

Гордостью коллекции была польская марка с разрывом рамки. Я с деланным воодушевлением покивал, хотя, как по мне — обычный бумажный прямоугольничек, раскрашенный в красно-синие тона. Да ещё и с браком. Но какой-то филателист предлагал Екатерине за него аж целых двадцать целковых.

— Я так понимаю, цена должна быть куда выше? — предположил я.

— Дело не в цене, — она посмотрела на меня с сочувствием, словно на малыша, сказавшего какую-то глупость. — Эта марка бесценна, их сейчас на руках всего несколько экземпляров.

— Ну не знаю, мне кажется, всё можно купить и продать, — пожал я плечами и тут же на всякий случай добавил. — Естественно, кроме настоящей любви.

— Да, любовь не продаётся ни за какие деньги, — согласилась со мной девушка, и её щёчки при этих словах тут же порозовели. — А у вас, Иван, она была? Ну… Я имею ввиду — настоящая, большая любовь.

Блин, в этих широко распахнутых серых глазах можно было и утонуть.

— Была одна, первая, — честно признался я.

Катя вздохнула:

— Первая любовь у всех настоящая. А потом?

Я пожал плечами:

— А потом были лишь мимолётные увлечения. Нет, я не ханжа, у меня были женщины, в том числе и старше меня, но назвать это любовью… Так, удовлетворение физиологических потребностей.

— А я…

Она запнулась, щёки её стали совсем пунцовыми.

— Нет, ничего не буду говорить, — тихо произнесла она. — Пусть это останется моей тайной.

— Бога ради, я не настаиваю, — выставил я перед собой ладони. — Тайна так тайна. Я тоже многое не могу рассказать… Кстати, мне действительно пора. Тётушка будет волноваться.

— Но мы с вами ещё увидимся до вашего отъезда?

В глазах её мелькнули огоньки надежды.

— Э-м-м… Вряд ли, я ведь завтра уезжаю в Москву, — соврал я.

— Жаль… Тогда напишите мне свой московский адрес, чтобы мы могли обмениваться корреспонденцией.

Вот же засада… И какой адрес написать?

— Дело в том, что я вскоре съезжаю от родителей, хочу пожить один, самостоятельно. А то ведь ни друзей привести, ни… Хм… В общем, давайте договоримся, что как только я определюсь с жильём, то сразу же вам сам напишу.

— Обещайте, Иван!

—