Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

И ведь не поспоришь! Упёрся он в то самое место, где я два столетия обходился глазом да пальцами и звал это мастерством. Мою руку хвалили сотни раз, а доказать, чего она стоит, никто и не просил…

— Три недели, — согласился я. — Нумеруешь сам. Ключ к номерам держишь у себя.

— Хорошо. — Он уже писал.

— Глеб.

— М-м?

— Поешь. Там гречка на плитке.

— Допишу сначала, — отозвался он, не поднимая головы.

Стоял я и смотрел, как он пишет, пока не поймал себя на неприятной мысли. Брал я его как прибор. Сам мерить не умею, значит нужен тот, кто умеет. А передо мной сидел злой нищий парень, третьи сутки без сна из-за того, что цифры у него не сходятся, и он только что вынудил меня признать, что все мои мерки держатся на одном моём слове. Дыхательные пути у него, кстати, посажены реактивами. Правлю я их молча с первой встречи, по чуть-чуть.

На третий день практики меня поставили в коридор, где хорошее и закончилось.

Встал я в дальнем конце, откуда коридор просматривался насквозь: длинный, половина ламп не горит, лавки вдоль стен заняты сплошняком, и у процедурной очередь загибается за угол. Двенадцать минут на человека, так стоит в графике. Норму Лев Борисович держит, потому что за дверью ещё двадцать талонов. Люди кашляют, шаркают, спорят, кто за кем, и ругаются с санитаркой из-за бахил. Один мальчишка лет четырёх на всю эту ругань внимания не обращает, знай катает машинку по подоконнику, а мать машинку не отбирает.

А я хожу вдоль этих лавок с чужой картой в руке и снимаю с каждого всё подряд…

У окна мужчина лет пятидесяти, сердце дотягивает из последних сил, ему бы сюда полгода назад. Женщина в синем пуховике просидит тут два часа ради колена, а в левой груди у неё узел; раз пришла она с коленом, то про узел не знает вовсе. Сейчас его можно взять и убрать, а через полгода уже нельзя… Дед с талоном, зажатым в кулаке. Аорта. Тикает. Он поймал мой взгляд и подвинулся на лавке, освобождая мне место…

Каждому из них хватило бы минуты. Минуты и пары процентов, а деду и того меньше…

Картонка в моих пальцах хрустнула по сгибу. Я отвернулся к окну и с полминуты читал объявление про запись к эндокринологу, не разобрав в нём ни одного слова.

Есть в нашем ремесле штука, которую называют сортировкой и о которой не любят говорить вслух. Стоишь у входа в палатку и делишь людей на три очереди: кого несут сейчас, кого через час, кого уже никогда. Делил я так четыре войны и научился жить дальше, потому что решение за меня принимали время и мана. А здесь у меня хватало и времени, и маны, но нельзя было по одной-единственной причине. Я не хочу, чтобы меня нашли. В любом мире, любом обществе, всё неизвестное будут изучать, препарировать, и не факт, что изучаемое выживет. Наслушался я в своё время баек химерологов… А у местных инструментов измерительных в разы, даже не так, НА ПОРЯДКИ, больше.

И это хуже любой угрозы в переулке.

Но… мальчишку с машинкой я себе всё-таки позволил вылечить, потому что ухо у него нарывало, да и ребёнок же… Заорал он вдруг на весь коридор так, что очередь развернулась в одну сторону; мать подхватила его на руки и стала качать, а я нагнулся и придержал ему голову, объясняя, что так удобнее. Полпроцента. Затих он секунд через десять, мать выдохнула и заулыбалась. Укачала, значит. И передо мной извинилась за крик.

Женщине в очереди стало плохо у самой двери: побелела, села мимо лавки, схватилась за висок. Я нацедил воды из кулера, вложил стакан ей в ладонь и придержал запястье, снимая спазм, ещё на полпроцента. Она выпила, посидела и сказала, что вода тут холодная, помогает.

Двое. Хватит. Хоть как-то совесть заглушу, и хватит.

Остальные так и сидели на лавках, пока я ходил мимо с бумажками, и ушли по своим талонам: кому в марте, кому на маммографию в апреле, если дойдёт… Ночью я потом лежал в стэше и считал их поимённо, по картам, которые сам же и разносил.

Лев Борисович, кстати, всё это видит не хуже меня. Видит больше, чем успевает сделать, и к третьему часу приёма это написано у него на лице. Врачей тут просто мало, а поток идёт.

Ника поймала меня на пятый день, в процедурной. Я домывал лоток под краном, вода шла еле тёплая, с железным привкусом на губах, за стеной по коридору катили каталку с разбитым колесом, а Ника заполняла свой журнал.

— Женщина с талоном на пятнадцать сорок, — начала она, доводя строчку до конца. — Позавчера. Ты глянул на неё в дверях и перестал слушать, что она говорит. Через восемь минут Лев Борисович выдал ровно то, что у тебя уже было в голове.

Лоток я домыл и поставил сушиться.

— Что? Сомневаюсь, что ты мысли читать умеешь.

— Такое я вижу второй раз. Первый был на прошлой неделе, с одышкой. — Она наконец подняла голову. — Ты ставишь диагноз раньше врача и молчишь.

Врать ей было бесполезно, а спорить тем более, потому что в этом деле она сильнее меня, да и факты у неё в журнале записаны по времени.

— У меня есть свои представления о диагнозах, — согласился я. — И я молчу. Я тут практикант, Ника. У меня нет мнения, мне так и сказали.

— У тебя есть мнение. Ты его прячешь.

— И что ты будешь с этим делать?

Она помолчала ровно секунду и щёлкнула ручкой один раз.

— Пока ничего. Запишу.

В другое время я бы отшутился, а тут расхотелось. Тем же тоном она зачитывает мне пункты распорядка, и злости в этом было ровно ноль. Отметила себе и пошла дальше, как по ведомости. Осенью у неё на меня накопилось сорок семь записей, про которые она сказала мне сама, в лицо.

— Записывай, — разрешил я.

Она захлопнула журнал, задержала на мне взгляд чуть дольше, чем требовалось для «до завтра», и ушла в коридор к своим фамилиям и дозировкам. А я стоял над сохнущим лотком и думал, что осенью она бы за такое понизила тон до шёпота, а это куда