Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

Тетрадь так и лежала на столе обложкой вниз.

Я её так и оставил, сел к мешку с таволгой и принялся перебирать, отбрасывая труху и стебли потолще. Работа пошла сама, я разбирал вслепую, голова молчала. За час я разобрал столько, сколько обычно разбираю за полтора. Когда мешок осел наполовину, я между делом залез в телефон, где из учебной части висело письмо. Клиника берёт нас с понедельника, три дня в неделю, две недели. Перечитал дважды и почему-то не поморщился.

За целый день я не сделал ровным счётом ничего. Ни одного узла, ни строчки в тетрадь. Съел полвафли из трёх заказанных, смотрел, как ворона отбирает у голубей крошки, за которые я же и заплатил, и гулял по кругу в парке…

А работается теперь легче, чем всю неделю до того.

Смешно, если разобраться. Две сотни лет я знал, что раненому нужен отдых, и знал это не из книжек. Сам заворачивал в тыл рвущихся обратно в строй, сам орал на сержанта, который на третьи сутки без сна лез поднимать своих. Отдых у меня всегда был назначением, таким же, как шина или мазь. Я его выписывал.

Себе за две жизни не выписал ни разу.

Оказывается, работает и на мне… Тело-то как раз в полном порядке, я его сам собирал. Отдохнуло у меня другое.

Рукава у халата я подвернул дважды. Всё равно сползли мне на пальцы.

Выдали его мне из шкафа с бумажкой «Практиканты» на дверце, а тот, кто носил его до меня, был, судя по плечевым швам, шире раза в полтора. Пока я шёл по коридору к ординаторской, бахилы шуршали при каждом шаге, будто я обулся в два мешка, а на груди подпрыгивал бейджик, где маркером от руки и криво было выведено «Денисов С.». Пахло спиртом и мастикой. За таким запахом не учуешь ни одной болезни. В моих лазаретах пахло травами, кровью и людьми, так что по запаху от дверей было ясно, кого несут первым. Лампы под потолком гудели на одной ноте, и под это гудение думать не хотелось вовсе. Оно и к лучшему, потому что гонора во мне в то утро не водилось ни на грош. Заводить его я честно зарёкся ещё в октябре. Взял себе за правило прямо у дверей: смотреть можно на что угодно, руки держать при себе.

А микробиологию я, между прочим, сдал. Ещё осенью Ника поймала меня у лестницы и отчеканила: четыре места на поток, я иду первой, вторым пойдёшь ты, если сдашь. Вот и пошёл вторым… Великий магистр целительства полторы недели зубрил бестиарий невидимых тварей, которых полжизни чуял пальцами, не умея назвать по имени ни одну.

Собрал нас Лев Борисович в ординаторской, вчетвером, ровно в восемь. Комнатка на четыре стола, чей-то стакан с остывшим чаем прямо на стопке историй болезни, на гвозде у двери чужой шарф. Сам он с осени не переменился. Тот же халат поверх свитера, карандаш за ухом. Руки его я по привычке прочитал первыми. Сухие, кожа на костяшках потрескалась от спирта и мыла, ногти острижены под корень, а сами руки сложены на животе. В коридоре за дверью кто-то надрывно звал санитарку. Крик Лев Борисович переждал, разглядывая нас четверых по очереди, прежде чем заговорить.

— Практикант хорош тем, что у него две руки и нет мнения, — объявил он. — Смотрите, пишите, спрашивайте после приёма. Не во время. Давление мерить умеете?

— Умею.

— Да…

— Вроде.

— Конечно.

Словами сложно описать, что выражал его взгляд. Но вряд-ли что-то хорошее…

— Проверим.

Проверил он меня, первым, в тот же час. Достались мне манжета, ростомер и стопка бумаги. Талоны разнести по кабинетам, бабушку в цветастом платке довести до третьего, потому что сама она забрела в четвёртый и уже поругалась там с очередью. Двум другим практикантам, тихой девочке с косой и парню в вечно сползающей маске, досталось то же самое.

В палатке, где орут и умирают, последнее слово по любому раненому оставалось за мной. Здесь мне доверили ростомер… И знаете, меня это вполне устраивало. Дома я своих учеников первый год тоже держал на уровне «это сюда, это туда, и брысь отсюда», да на инструментах, так что правило это мне знакомо с обеих сторон, и спорить с ним я собирался меньше всего.

Ника работала у соседнего стола. Халат на ней сидел как форма. Пуговицы все на месте, рукава по запястье, хвост затянут гладко, серебряные звёздочки серёжки в ушах. Вместо блокнота она держала толстый журнал в клеёнке и строчила в него не переставая.

— Денисов. Ты второй, — обронила она вместо приветствия, не поднимая головы. — У нас с тобой процедурная и приём. Опоздаешь, я отмечу время.

— Доброе утро, коллега.

— Восемь ноль три. Уже отмечала.

Так и пошли шесть дней на стыке января и февраля, по три в неделю. Первые два я по большей части носил бумагу.

Вот с бумаги всё и началось, потому что к обеду меня отправили сдать карты в регистратуру. Дверь я толкнул плечом, шагнул внутрь и встал. Комната без окна, а в ней стеллажи с картонными папками уходили под самый потолок. Взглядом я вёл по корешкам вверх, пока не упёрся в темноту. Ярлычки по годам, корешки перехвачены аптечными резинками, на уже средних полках пыль в палец толщиной. Дома такую комнату назвали бы хранилищем, приставили к ней писца и пускали внутрь по слову магистра. Тут меня оставили в ней одного, потому что женщина, которой я всё это принёс, бросила «я на пять минут» и вышла. Я, конечно же, открыл верхнюю папку.

Мужчина, шестьдесят два года, из здешних преподавателей. Первая запись сделана, когда он был моложе меня нынешнего, а дальше по листам шла вся его жизнь: сломанное в юности предплечье, две пневмонии подряд в одну зиму, давление, которое лет с сорока ползло вверх по делению в год, сахар с позапрошлой осени.

У меня ведь пациент всегда приходил чистым листом! Что с ним было до меня, я вытягивал вопросами, а половину человек и сам не помнил, так что собирать его прошлое приходилось на слух и с