Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков

Человек за дальним столом сидел ко мне боком и сутулился над своими пробирками так, что сквозь свитер, чистый и весь в катышках, проступал позвоночник. Пока он не обернулся, я успел рассмотреть и руки в мелких пятнах от реактивов, и ногти, сожжённые по краям до желтизны. Чинил он у себя, видимо, всё подряд и своими руками. Дужку очков примотал к оправе тонкой проволокой, аккуратно, в три витка.

Диагностика вывалили на меня недосып, не первую неделю и даже не первый месяц, и то, что держится человек на кофе натощак, отчего желудок сожжён давно и всерьёз. Целый гастрит, не раздражение. Верхние дыхательные раздражены крепко, потому что годами дышит парами прямо над столом, а вытяжной шкаф стоит в другом конце комнаты и тянет вполсилы.

Работы там на полтора процента резерва, и половина ушла бы на одни лёгкие…

Молчи, Сава, разговор пойдёт не о том.

— От куратора? — буркнул он, не поднимая головы.

— От него. Просил передать, что помнит.

Пробирку он поставил в штатив и наконец разогнулся. Глаза за стёклами оказались красными по краям. Оглядел он меня как ещё одну бутыль в очереди у стены.

— Что у тебя там?

На свободный край стола я выложил три пакета. Тысячелистник, кровохлёбка, календула, всё подписано моей рукой.

— Мне нужно знать, сколько в них действующего.

— Что значит «сколько»? В чём меряем? — Он подтянул пакеты к себе и развернул один боком к свету. — Сумма флавоноидов? Отдельные соединения? Дубильные по перманганату? Эфирное масло гнать будем, у тебя тут тысячелистник.

— Флавоноиды по сумме, дубильные по перманганату, хамазулен в эфирном. И календулу отдельно, там мне важна сама вытяжка.

Он вскинул на меня глаза во второй раз и задержал их подольше.

— Ты хотя бы знаешь, что просишь. Уже редкость. — Пакет он бросил обратно и постучал по нему пальцем. — Вид, место сбора, год, режим сушки.

— Рынок, прошлогодний сбор, сушили в мешке над печкой. Больше ничего я о них сказать не могу.

— То есть ничего.

Так оно и было, поэтому я промолчал, а он снял очки и потёр веки ладонью. На переносице остались две розовые вмятины от оправы, а тереть глаза той самой рукой, которой весь день держишь пробирки, значит надёжно добавлять себе воспаления. Говорить я этого не стал.

— Значит, так. Ко мне таких, как ты, ходило человек двадцать. С травками и с великой идеей, и каждый хотел, чтобы прибор ему подтвердил, что бабушкин сбор лечит рак! Прибор им ничего не подтверждает, и они уходят обиженные.

— Я обижаться не буду.

— Все так говорят. — Он сгрёб пакеты к себе окончательно. — Беру, потому что куратор просил, и потому что ты платишь. Пять тысяч. Вперёд. Чека не будет, реактивы и время мои, а прибор чужой.

Деньги я отсчитал на угол стола и мимоходом поймал себя на том, что отдаю пять тысяч и даже не задумываюсь, хотя осенью такие деньги неделю грел бы в кармане, прежде чем с ними расстаться. Он забрал их и сунул в карман не глядя, будто получил квитанцию за свет.

— Три дня, — бросил он мне уже в спину. — Если прибор не встанет.

В коридоре навстречу боком протиснулась тётка с двумя бутылями в авоське и от самой двери выпалила, успевает ли она до трёх. Я сказал, что успевает.

Прибор не встал, и Глеб позвонил через два дня.

Вечером я торчал в стэше над второй кастрюлей, когда телефон подполз к краю стола, вибрируя, и высветил номер без имени.

— Приезжай. Сейчас.

И отбой, ни здрасьте, ни до свидания.

К его конторе я добрался в девятом часу и ещё от ворот разглядел, что он выскочил на крыльцо в одном свитере, при минус двенадцати. Ждал он, похоже, у окна и вылетел, едва меня заметил. В руке свёрнутые трубкой распечатки, которые он мял и перекручивал. Пар от дыхания вырывался рваными толчками.

— Простудишься, — сообщил я вместо приветствия.

— Пошли.

В лаборатории он шлёпнул распечатки на стол и развернул их ко мне, придавив ладонью, будто карту, на которой сейчас покажет, где меня обманули.

— Кровохлёбка. Дубильных двадцать три процента. По фармакопее у сушёного корня четырнадцать-семнадцать. У прошлогоднего, который пролежал год в мешке над печкой, они должны лежать по нижней границе, потому что за год садятся. Тысячелистник: хамазулена втрое против верхней границы для вида! Календула… — Он ткнул пальцем в третий лист и не договорил, только дёрнул щекой.

— Это плохо?

— Это невозможно!

Улыбку я снял с лица раньше, чем он успел её увидеть. Сорвался он на последнем слове, вот тут я и разглядел, что человек в бешенстве. Пульс под сто, челюсти сжаты, руки он держал на столе, потому что иначе они бы жили сами по себе.

— Я гонял их дважды. Потом взял аптечную ромашку из своего же шкафа и прогнал контролем, чтобы убедиться, что прибор не сошёл с ума. Прибор в порядке. — Он выдернул из-под ладони ещё один лист. — Значит, сошёл с ума я… Или меня разводят.

— Разводят?

— Синтетику я искал. Её нет, посторонних пиков ноль. Строение смотрел, тысячелистник у тебя тысячелистник, календула календула. Маркировку ты мог перепутать, но перепутать так, чтобы все три легли выше нормы одинаково, нельзя. Остаётся четвёртое.

— И четвёртое это…

— Ты купил аптечную вытяжку, вылил на сено, высушил и принёс мне. — Он смотрел мне в переносицу, не мигая. — Я такое видел. Дважды. Один раз с мужиком, который продавал чудо-сбор от давления.

— Не покупал.

— Все говорят «не покупал».

Возмущаться я не стал, потому что понял, что его на самом деле держит. Здесь сидел человек, которому за пять тысяч предложили подписаться под чужой ложью. И мерить эту ложь ему пришлось бы самому, своими руками и на своих приборах.

А внутри у меня в это время поднималось совершенно неуместное веселье. Два века я варил, тянул и сушил на глаз да на вкус. Любая проверка моей работы сводилась к тому, встал раненый или нет. И вот передо мной лежали листы, где эту работу впервые перевели в цифры, а живой человек хлопал по ним ладонью и объяснял мне, что так не бывает.

Правильно объясняет, не бывает такого!

— Условия назначай сам, — предложил я.

Он осёкся.

— Что?

— Всё, что хочешь. Сырьё выбираешь и покупаешь ты, маркируешь сам и держишь у себя. Я до него не дотрагиваюсь, пока не разрешишь. Хочешь контроль