Маг-целитель в... обычном мире?! #2 - Даниэль Волков
И когда всё было расставлено, я пошёл проверять и понял, что половина сети мертва.
Доходило до меня медленно, точка за точкой. Первая не отозвалась, и я списал на усталость, но и вторая промолчала. Я обошёл её кругом, разгрёб снег, пощупал холодную землю ладонью. На пятой я встал посреди чужого двора и с минуту не двигался вовсе, а в ушах у меня стучало. Две недели по морозу, ободранная подушечка пальца, мокрые ноги каждый вечер, и половина всего этого лежала под снегом просто медью…
Мертва по-настоящему, тут и слово «слабо работает» не годилось. Двадцать с чем-то точек тянули фон так, как им положено. Каждую я чувствовал, будто пальцем провёл по натянутой бечёвке. Остальные молчали, как медные обрезки, которыми они, по существу, и были.
— Так не бывает, — упёрся Артём, когда я вернулся и вывалил ему это на стол. — Проверь ещё раз, я тебя умоляю! Модель сходится, я её три раза гонял, у меня баланс по всем узлам.
— Модель сходится. Медь молчит.
— Значит, ошибка в измерении. — Он развернулся вместе со стулом. — Ты чем меряешь?
— Собой.
Возражение у него на языке было, я это видел, но он его проглотил. Что тут возразишь прибору, который сидит напротив и пьёт чай?
Разбирались мы двое суток, и разобрались, потому что оба умеем не любить свою правоту. Медь оказалась разная, лист листу рознь. В одном углу ящика она отзывалась с первого касания, а в другом лежала тупая, какую вязь по ней ни режь. Мой рез тоже подвёл. Пластинки, которые я гнал на четвёртый вечер уставшей рукой, молчали чаще прочих. Дальше пошли расстояния, потому что на карте прямая, а на местности между двумя точками теплотрасса, склон и бетонный забор. В расчётную точку совок не воткнёшь, так что якорь, которому полагалось встать в двенадцати метрах от соседа, уходил в землю в двадцати.
А главное вылезло последним; по лицу Артёма я видел, куда оно бьёт.
— Смотри, — я ткнул пальцем в его же карту. — Вот эта тянет. И эта. И вот эта у котельной. Что у них общего?
— Расстояние в норме, угол… — Он осёкся. — Стоп. Деревья?
— Дерево. Голубятня. Куст сирени, которому лет тридцать. А вот эти четыре стоят посреди утоптанного пустыря, где даже трава летом не растёт, и они пустые.
Артём снял очки и помял переносицу.
— То есть у меня в модели нет переменной, которая решает половину задачи, — выговорил он медленно. — Ага. Прекрасно. Я, значит, три вечера считал воздух…
Скрежет я слышал едва ли не наяву. Он привык, что у задачи есть ответ в конце учебника, а тут всё решала старая сирень во дворе…
— Расчёт своё дело сделал, — остановил я его. — Без него я бы эту сеть ставил до весны и всё равно поставил бы криво. Он показал направление. Остальное в моём ремесле всегда доделывали руками.
— Слушай, это ужасно ненаучно звучит.
— Зато правда.
Он посидел секунд десять, а потом полез в стол за тетрадью, чего раньше за ним не водилось. Обычно всё летело сразу в экран.
— Ладно. Тогда так. Каждую пластинку меряешь и записываешь: номер, откуда лист, кто резал и в каком состоянии, где закопана, что рядом растёт, работает или нет. Своими словами, как чувствуешь, я потом переведу в цифры. С полусотни точек соберётся таблица. На двухстах я выведу формулу и посчитаю уже нормально, без всякого «направления».
Правили мы руками ещё неделю, за которую я обошёл кольца с совком, вынимая мёртвые якоря и перенося их к живому: под тополь, к кусту у подъезда, к чьей-то грядке под снегом. Восемь пластинок я нарезал заново отдохнувшей рукой, так что запели они с первого раза. Артём висел на телефоне, правил по моим словам карту и бубнил, что среда — это множитель и считать её надо честно.
А потом сеть ожила.
Утром я это поймал, и поймал, как всегда, по запасу маны. Лёг я на своей раскладушке в стэше около двух, с девятью процентами после долгой возни, а проснулся в девять на двадцати двух.
Спросонок я решил, что обсчитался, и пересчитал внутри себя медленно, как проверяют шов. Двадцать два. Сел я так резко, что раскладушка взвизгнула подо мной, и обнаружил, что дышу ртом, будто взбежал по лестнице. Просто пролежал семь часов внутри собственной сети, как в тёплой воде, без единой ложки мёда.
Просидел я после этого на краю раскладушки минут пять, тупо перебирая цифры. Банка цветочного мёда стоит четыреста рублей, три банки в неделю, тысяча двести. С самого сентября мёд был главной моей статьёй расходов, за него я рвал жилы на боях и торговался на морозе, а теперь этой статьи нет. В мази мёд остаётся основой и никуда оттуда не денется. Топливом он мне тут больше не нужен…
Банка стояла на подоконнике, початая, с ложкой в горлышке. Я выудил ложку, зачерпнул как следует и съел.
Просто так, потому что вкусно.
Знаете, за всю мою практику я не помню, чтобы еда была настолько ни для чего. Мёд у меня всегда был расходником: ложка перед работой, ложка после, а ночью ещё одна, чтобы дотянуть до утра, чистая арифметика. А тут сидел детдомовец-первокурсник в подвале с ложкой во рту и жмурился, как тот рыжий за дверью…
Насыщать сырьё на новой сети я взялся в тот же день, широко и щедро. Раньше я работал по капле. Подержал ладонь над разложенным сырьём, вложил сколько не жалко, и хватит, до следующего раза. Теперь под рукой был фон, который сам подтягивался обратно. Впервые в этом мире я позволил себе делать нормально, как учили. Первую партию тысячелистника я тянул четыре часа подряд и в конце присвистнул. Такого от зимней прошлогодней травы с рынка не бывает! Насколько не бывает, я и сказать не мог, потому что у меня всё на ощупь да на глаз, а перевести это в цифры, которые тут понимают, некому. Кровохлёбка на пробу вышла ещё злее, и по здешним меркам до аптечного концентрата ей оставалось всего ничего, хотя сушили её в мешке над печкой у бабки на рынке. Сотня банок и три сотни салфеток, на которые я подписался к двадцатому, из подвига превратились в работу на неделю.
Хорошо,