Последний - Виктор Стягъ

У самой мельницы я наткнулся на колею. Две борозды от колёс повозки, вдавленные в размокший суглинок. Глубокие. Повозка стояла здесь долго, не меньше часа. Лошадиные яблоки лежали кучей у обочины, ещё тёплые. Рядом в грязи валялся клочок промасленной бумаги и обрывок пеньковой бечёвки. Я поднял бумагу, понюхал. Пахло уксусом и спиртом. Медицинская упаковка. Оболенские приезжали. Стояли. И уехали. Я прошёл вдоль колеи ещё двадцать шагов. Борозды уходили на тракт, к городу. Повозка ушла на рыси, не шагом.

Я вернулся к бытовке. Дашка сидела у входа, перебирала сухие пучки. Мирон точил кочергу о кирпич. Селиван спал в углу, обняв ларец.

— Кто-нибудь подходил? — спросил я.

— Никто, — Дашка не подняла головы. — Сидели тихо. Дым из трубы не пускали. Голоса не подавали. Я велела Мирону заслонку закрыть, чтобы ни искры наружу.

— Сколько часов просидели?

— До заката. Потом заснула. Проснулась — тишина. Никого.

Я сел у плиты. Стрелок за валом видел, что я вошёл в бытовку. Не видел, как я рухнул. Стена закрывала обзор. Дашка не пустила дым. Не подала голос. Никто не вышел. Никто не вошёл. Значит, не рискнули.

Я поглядел на наш нож на столе и впервые занялся пересчётом оснастки.

Обычный нож и скорость годились против костоломов Вяземских, но против сеток, оптики и ядов Оболенских одного клинка не хватало.

Взяв печной уголёк, я принялся набрасывать на известняковой плите первые чертежи.

Первым делом требовалась пружинная сталь для тугих карманных самострелов и коротких стилетов, способных колоть доспех. Сам кафтан следовало перекроить — подбить сукно конским волосом от иголок и пропитать верх смолой против ядовитой мороси. А для носа и рта сколотить простые фильтры из древесной сажи и холста. Это для начала.

Я начал собирать короб. Складывал сухие травы, которые рассыпал Селиван. Пучки тысячелистника, полынь, кора козьей ивы. На дне короба, под слоем мха, пальцы наткнулись на твёрдое. Самшитовая трубка ищейки. Селиван подобрал её у вала, когда ходил за водой. Я вытащил трубку, повертел в руках. На медной втулке пружинного зацепа ещё висели серые крупицы сухого яда. Я мизинцем соскрёб пыльцу с металла.

— Эшер, ты чего?! Не трогай! — Дашка у печи всплеснула руками.

Слушать её я не стал. Поднёс палец к губам и положил крупицу на кончик языка. Мирон ахнул. Селиван уронил кочергу. Отрава сходу сошла в слюну. Сердце даже не ёкнуло. Ровные шестьдесят ударов. Температура застыла на тридцати шести и шести. Ни жжения в горле, ни спазма в коленях, ни шума в затылке. Новый фермент печени срезал алкалоид прямо на входе, расщепив отраву без остатка. Оболенские выводили этот яд годами. Моё тело сожрало его за одну ночь.

Я вытер палец о сукно кафтана и глянул на замершую Дашку.

— Эта дрянь больше не работает.

Дашка не ответила. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. Не со страхом. С расчётом. Потом молча отвернулась к котелку и принялась помешивать отвар. Селиван попятился к стене, а Мирон просто осел на солому, прикрыв рот ладонью.

Я упаковал самшитовую трубку в короб, затянув крышку пеньковой бечёвкой. Нащупал на поясе нож, проверил защёлки на сумочке с инструментами и закинул лямку на плечо — сухие травы внутри зашуршали, отозвавшись давней полынью и смолой. Мирон вскочил первым. В углу зашебуршал Селиван, подгребая к животу свой ларец, а Дашка быстро сгребла остатки корешков в мешок и завязала узел на переднике.

Когда я толкнул плечом дощатую дверь, висевший за порогом туман сходу ударил в лицо ледяной известковой влагой. Сукно кафтана намокло в одну секунду. За моей спиной скрипнула плаха — следом вышагнул Мирон, за ним Селиван, а последней вышла Дашка, прихлопнув створку носком сапога.

— Куда держим? — спросила она, поправляя лямку.

— На юг. Трактом, до первых хуторов.

— А с ищейками Оболенских что?

— Эти убрались. Но придут новые, уже с другой дрянью.

Дашка хмыкнула и поудобнее утянула мешок. Я пошёл первым, Селиван засеменил сзади, бережно стискивая свой ларец. Туман глотал нас по очереди: за тридцать шагов исчезла каменная бытовка, за пятьдесят растаяли известняковые печи, а на сотне полностью пропал тракт, оставив лишь чавканье сырого суглинка под сапогами да скрип пеньковой бечёвки на моём коробе.

Я шёл впереди — центр тяжести занижен, шаг пружинит, а пульс встал на ровных шестидесяти. Расход — ноль пиковых килокалорий. За спиной цеплялись за дорогу трое. Мои трое. Отныне я считал дневную норму не для себя одного — я считал на четверых.

Новую точечную дислокацию мы обустроили в трёх километрах к югу от города, на заброшенном черепичном дворе у подножия глиняного холма.

Помещение представляло собой каменный навес из дикого плитняка с сухим погребом для хранения готовой черепицы. Здесь пахло сухой жжёной глиной, можжевельником и старой сосновой стружкой. Место располагалось на пересечении речных проулков и южного тракта, позволяя контролировать перемещения любых купеческих и медицинских обозов, шедших в порт.

Селиван впервые за всё время нашей совместной работы начал проявлять реальную функциональную компетентность.

Он разложил на сухой сосновой плахе накраденные из конторы Вяземских ведомости и транспортные схемы речных причалов. Его пальцы, больше не дрожавшие от панического страха, быстро бегали по строчкам, сопоставляя номера подвод, объёмы грузов и фамилии ответственных приказчиков.

— Гляди, Эшер, — негромко проговорил Селиван, указывая угольком на колонку цифр. — Это расклад по аптекарским заставам Оболенских. У них на южном тракте, прямо у постоялого двора «Старый Сквозняк», стоит выездная лечебная станция. Туда каждые три дня с болота свозят сырые травяные сборы и гадючью желчь для очистки.

Я подошёл к столу и наклонился над картой.

Селиван самостоятельно, без моих наводящих вопросов, разложил логистическую цепочку Оболенских по нашему сектору. Он установил, что именно на станции «Старого Сквозняка» сидит старший провизор медицинского департамента — мастер Герасим, отвечавший за заготовку ядов и координацию серых следопытов.

— По какому графику они сдают сборы? — спросил я.

— В полночь, — без колебаний ответил Селиван. — По средам и субботам. В этот час у них на дворе стоят только две подводки с травой и четверо караульных из младшей гильдии. Основной отряд стражи ночует на дальнем кордоне.

Я зафиксировал эти данные. Селиван превратился из балласта в полезный информационный узел, способный производить качественную первичную декомпозицию данных.

Затем я вернулся к сухой каменной скамье и занялся сборкой первого прототипа нового оружия.

Разложил на доске всё покупное барахло с ремесленного