Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

— Держись! — рявкнул на нее сверху Севастьян, спускаясь по вставшему камню на четвереньках. — Анастасия Игнатьевна, держись, все уже, все!

Меня оттерли плечом, походя, как оттирают с дороги мешок. Кто-то из стражи съехал по осыпи следом, кто-то тянул сверху крюк на конце, и вниз посыпались люди. В этой толчее я успел только опустить рукав и подтянуть его к костяшкам, а мокрая ткань идти обратно не хотела и липла к руке.

Наверх меня выпихнули чужими руками, вместе с санитарами и носилками. У ленты я встал в толпу и попробовал сделаться в ней никем, но толпа сомкнулась плотнее прежнего и взяла меня с трёх сторон разом, дыша в затылок.

— Ты из какой дружины, парень? Что там внизу-то горело?

— Да отстань ты от него, не видишь, он сам еле стоит!

Наверх Севастьян вынес хозяйку сам, на руках, и никому ее не отдал, и уложил у аптечной витрины, поверх чьёй-то куртки. Врачи у книжного только вылезали из машины.

И вспомнил я про платье.

Стоял я у самой ленты, с опущенным рукавом, и пробовал вспомнить, что было на матери в тот последний день. Синее с горохом или просто синее, и мелкий ли был горох, и был ли он вообще? Ничего не нашлось, ни платья, ни гороха, ни того утра, а нашлось только ровное серое место, будто там кто-то аккуратно провел ладонью.

— Кончилось, малец, — обронил Ярополк. — Дальше своим горбом.

И замолчал, и молчал уже до самого конца, сколько я его ни звал.

У аптеки Анастасия поднялась на локте, и Севастьян держал ее за плечи и не пускал, а она отвела его руки и села, вытянув перед собой перебитую ногу. Трогать ногу она не давала никому и пошла глазами по оцеплению, по бушлатам, по чужим лицам за лентой. Остановились глаза на мне, и не на лице, а на рукаве, мокром от локтя до кисти.

— Ты, — выговорила она хрипло. — Подойди сюда. Подойди, я сказала!

Стража стояла столбом, и я подошёл.

— Ваша светлость, врача бы, — сунулся кто-то сбоку.

— Погоди с врачом. — Опершись ладонью о стылый тротуар, она села прямее и повела плечами так, будто стояла во весь рост. — При страже и при людях. Я, Анастасия, дочь князя Игната Волкова, рода Волковых, объявляю: на Кузнецком, при всех, с меня сняли улицу, и жизнь моя досталась мне из чужих рук. Долг жизни на мне. Признаю его открыто, полным родом, и род мой его признает.

Толпа не поняла ни чёрта, но гул на пару секунд просел.

— Кому? — уронил в просевшей тишине Бахтин, подходя к ней вплотную и вынимая из нагрудного кармана телефон с включенной записью. — Ваша светлость, повторите при мне и назовите, кому. Я на этой улице старший, и мне это в рапорт.

— Ему. — Она подняла руку и показала на меня, не отводя глаз. — Повторяю при вас. Долг жизни на мне перед ним.

— Имя? — не отставал унтер.

— Чернышев, — сказал я. — Ярослав Дмитриевич Чернышев.

Смотрел Бахтин на меня долго, потом на правую руку, потом опять на меня, и я увидел, как у него дернулась щека.

— Ярославу Дмитриевичу Чернышеву, — выговорил он в телефон, ровно и громко, как выговаривают в протокол. — При свидетелях, сего числа, на Кузнецком. Записано.

И повернулся ко мне спиной, и начал орать на своих про носилки, и по тому, как он орал, было слышно, что орет он не про носилки.

Толпа за лентой не отхлынула ни на палец, а раздалась вширь и загудела в полную силу.

— Демонолог это, говорю тебе, самый и есть демонолог!

— Руками брал, руками, я сам от начала до конца видел…

Спорили при мне, будто меня рядом не стояло: одни доказывали, что я из тайной дружины, другие смеялись им в лицо.

— Руку покажи! Слышь, ты, руку свою покажи, если не врут!

Вчера на Ходынке круг разглядел все до последнего и спорил после до самой ночи, чем это взято, и Дементьев спрашивал меня о том же, потому что след он видел, а руки за следом не видел.

Здесь спрашивать было нечего.

Из дыма над трещиной вышёл человек.

Шел он со стороны провала, оттуда, где ходить было незачем и некому, шёл не торопясь, и полы серого пальто были в белой пыли по колено. Немолодой он был, невоенный, с непокрытой головой и совершенно спокойным лицом, и лицо это не выражало ровно ничего. Никто перед ним не расступился и не оглянулся: он сам обошёл носилки и поднырнул под канат, а стражник у скобы отвернулся, будто вспомнил про неотложное. Кто же пропустил его туда, за ленту, и почему ни один не окликнул его в спину? Стоял я на месте и смотрел, как он идет ко мне через всю эту орущую улицу, и понимал, что видел это пальто вчера, за железными прутьями, у коновязи.

— Ты позволишь, — обронил он и, не дожидаясь никакого позволения, поддел двумя пальцами край мокрого рукава.

Самой руки он не тронул вовсе, и в этой аккуратности было хуже, чем в любой хватке. Спокойно, в два движения, как заворачивают рукав больному, он отвернул мокрую ткань до сгиба. Наклонил голову и стал смотреть на клеймо, ведя взглядом снизу вверх, от кисти к локтю, туда, где охват стоял выше вчерашнего.

— Выше, чем вчера, — заметил он тихо, будто самому себе, и склонился ниже, разглядывая верхний обод охвата. — И это за сутки. Ну-ну.

Руку я убрал за спину, коротко и зло, как убирают от чужого свое. Он за ней не потянулся и головы не повернул, а так и стоял, глядя туда, где рука была.

— Кто вы такой?

Голову он поднял, и я увидел, что смотрит он мне в лицо, и что смотрит без всякого удивления, а так, как смотрят на человека, вернувшегося из отпуска:

— Долго же ты бегал, Всеволод.

Скамья в коридоре была привинчена к полу, и я успел вызубрить на ней каждую заклёпку и то место у края, где казённая краска сошла до железа. Вчера мне назвали час и адрес, не взяли под руку и