Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

За веревкой не понял этого ни один человек: стояли, ждали драки и переминались с ноги на ногу. А у меня прошло по спине сверху вниз, потому что там, за синим забором, где снесли депо, всего несколько дней назад мне казалось, будто меня просто бьют. Кому же понадобилось меня мерить и что они там намерили?

— Кто послал? — спросил я.

Отвечать он не потрудился и ударил первым.

Ударил без всякого начала, без слова Дементьева и без замаха, с полуоборота, и лед пошел от его правой не струей, а плоско, веером, забирая половину круга, и низом, по земле, чтобы срезало ноги. Назад уходить было некуда, потому что сзади веревка, а за веревкой чужие руки, которые меня не поймают и обратно не подтолкнут.

И пошел я вперед, потому что вперед оставалось в этом кругу единственное свободное место.

Пошел в самый веер, приняв левым плечом, и от плеча до локтя обожгло холодом, и куртка встала колом, и в тот же миг я услышал вкус, знакомый, вчерашний, железо и вода из проруби, тот самый, что уже лежал у меня в старом слое. Но старый слой был снятый и остывший, а этот шел живой, при хозяине, натянутый от его ключицы до моей скулы, как трос между двумя лебедками.

Схватил я не его, а тот самый трос, схватил обеими руками и потянул на себя.

Вплотную, под руку, локтем в локоть, грудью в грудь, так, что бить ему стало нечем и некуда, и он рванулся отойти, как отходят все, кому надо расстояние, и вот тут по натянутому и пошло в меня. Пошло не паром в воздух и не остатком по связке, а все целиком, потому что между нами не осталось ни шага, ни ладони, и вливался этот лед прямо в горло, которого у меня больше нет, вливался ровно, страшно и полно, будто пили не мы, а кто-то третий, приставивший нас друг к другу.

Держал он, сколько мог, а держать это дольше нескольких ударов сердца нельзя ни одному человеку, и я почувствовал, как под курткой у него ходит грудь и как он пробует достать меня коленом, не разрывая, потому что руками уже не выходило.

И вместе со льдом пришла рука, та самая, про которую толковали в автобусе.

Не сила пришла, а именно рука, чужая постановка: кисть сама повернулась не так, как я умею, локоть сам ушел вниз и внутрь, и плечо село, и стало ясно, вот прямо телом ясно, а не головой, что бить надо коротко, от бедра, и не в голову, а в ту точку под скулой, куда я сам бы никогда не додумался. Так у нас в округе бьет вся морозовская дружина, и бьет с той самой поры, как ее не стало. Этой самой рукой меня у конюшни узнал Захар и назвал вслух, чьей рукой в этих краях так бьют, и не поверил я ему тогда, а поверил сейчас, в чужом кругу, собственным локтем.

Ударил я его этой самой рукой, не выбирая и не примериваясь, потому что выбирать было уже нечем.

Ударил коротко, снизу, от бедра, и добавил второй, грязно, локтем, уже сверху, когда он поплыл, и белая голова мотнулась, и колени сложились, и Снегирев сел в круг боком, упершись ладонью в мерзлую землю, и он лег щекой в песок. Быстро сошла изморозь на его рукаве, обратившись мокрым пятном, и по песку под локтем расползлась темная лужица. Пар с моего плеча поднялся ровным столбом, и весь круг это видел, и видел он также, чем именно я ударил, потому что стояли там люди, умеющие читать не хуже моего вассала.

Редко и вразнобой хлопнули где-то у дальнего края, и хлопки эти скоро оборвались сами собой. А передние ряды, самые близкие, замолчали вовсе и подались назад, отступив от веревки, и получилось вокруг меня то же пустое место, что было у столбов, только теперь оно стояло со всех сторон.

Кто-то за веревкой выговорил вслух короткое слово, и слово это было не про меня и не про Снегирева, а про руку, и его подхватили, и по ближним рядам оно пошло тише и быстрее прежнего гула, и передавали его, не отводя от меня глаз. И что же это было за слово? Расслышал я его не с первого раза, а когда расслышал, под мокрой курткой у меня стало холоднее, чем было от чужого льда.

Дементьев шагнул между нами прежде, чем я разогнулся.

— Довольно, — и он отвел меня ладонью в грудь, посмотрел вниз, на белого, потом на мой правый рукав, потом мне в лицо. — Принят. Чернышев принят, слышали?

Своих Снегирев поднимал сам, отталкивая руки, и что он там говорил, я не разобрал, потому что Викентий Ильич уже вел меня прочь, забрав повыше локтя, и вел быстро, поперек толпы, и толпа перед ним расходилась, а за нами сходилась обратно.

За оградой, у коновязи, где жандармские лошади стояли под попонами и парили, наткнулся я на ходу взглядом на человека. Немолодой, невоенный, в сером пальто, стоял он с той стороны железных прутьев, отдельно от всех, и не смотрел ни на круг, ни на поднимаемого Снегирева, ни на Дементьева, а смотрел на мой правый рукав. Кто он такой и чем ему сдался мой рукав? Смотрел спокойно и внимательно, как перечитывают строку во второй раз, и когда я поймал его взгляд и остановился, он отвернулся первым, поднял воротник и пошел к машинам, не подойдя ко мне и ни о чем не спросив.

Наконец Дементьев остановился у коновязи и развернул меня к себе.

— Стой-ка. Скажи мне, Чернышев, и не ври, потому что я все равно видел, — и локтя он не отпустил. — Чьей рукой ты сейчас бил?

Молчать было можно, а деваться некуда, и я молчал. И что бы я ему сказал — что рука пришла ко мне сама, вместе с чужой водой, и что взял я ее у живого?

— Ты хоть знаешь, — выговорил он тише и ближе, — как в этом городе спрашивают за такую руку?

Про погоду у аптечной витрины