Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

Шли впереди меня, шли рядом со мной и обгоняли, и по дороге разминались прямо на ходу, будто ничего особенного впереди не было. У одного с ладони срывалась и гасла в грязи короткая рыжая струя, а другой держал перед собой воздух так, что над рукавом дрожало и плыло. Следом за ним шла мать с термосом и уговаривала его не тратиться до круга, а он отмахивался, не оборачиваясь.

Кругов на поле было размечено несколько, и у каждого стояла своя толпа, и гудела она по-своему.

— Чернышев! — прошло через поле, поверх голов и гула, командным голосом, привыкшим перекрывать ветер. — Ярослав Дмитриевич!

Никому я не назывался — ни у автобуса, ни в толпе, ни у веревок, и во рту у меня все еще стоял хозяйский хлеб, а меня выкликали через все поле, полным именем, с отчеством и без запинки, будто читали давно и не в первый раз. Откуда он взял мое имя? И кто ему его подсказал — Захар, что ли, или кто повыше?

Лица обернулись разом, и это было хуже голоса.

Тот, кто выкликал, стоял у среднего круга вполоборота, и был он рослый, с крупным лицом, в казенном пальто без знаков, с непокрытой седой головой, и в руке у него не было ничего, ни телефона, ни папки. Ровно столько посмотрел он на меня, сколько нужно, чтобы убедиться, что услышали, и тут же отвернулся к кругу.

— Викентий Ильич! — сунулся к нему кто-то сбоку. — А по какому он…

— К столбам, — сказал Дементьев мимо него и показал подбородком.

Поодаль, у самого края, стояли столбы, врытые давно и криво, с обрывками веревок на них, и туда меня и определили, и никто меня не вел, просто толпа расступилась в ту сторону и не расступилась ни в какую другую, и встал я, куда показано. Двое парней, стоявшие у столбов раньше меня, поглядели, переглянулись и отошли на шаг, а после еще на шаг, и сделали они это сами, без всякого распоряжения, и рядом со мной так и оставалось пусто.

Стоявший ко мне ближе прочих все-таки не выдержал и обернулся.

— Ты чей будешь? — спросил он, разглядывая мою куртку, прожженную на боку еще на Талом Логу.

— Ничей я, ни за кем не числюсь.

Отвечать он не стал, только подобрал сумку с земли и передвинулся туда, где стояли двое, а те приняли его к себе, и уже втроем они оказались от меня дальше, чем были поодиночке.

Дрались тем временем в среднем круге, и по тому, как там дрались, все и становилось видно.

Скоро вынесли первого, и вынесли просто: здоровенный стриженый парень поставил противника на землю одним ударом, и от этого удара воздух в круге дернулся и по веревке пошла волна. Потом поднял он его за ворот и приложил во второй раз, и Дементьев ничего не сказал и не двинулся с места. Уносили вчетвером, на руках, и пронесли мимо столбов, и лицо у унесенного было мокрое и незакрытое, и болталась рука.

Быстро кончился и второй бой, и обошлось на этот раз без крови, потому что решать там оказалось нечего. Тот, кто помоложе, отскочил от чужого огня, отскочил удачно и красиво, только пяткой стал за веревку, и тут Дементьев поднял руку, и все.

— Прохоров, — назвал он следующего, а отскочившего просто перестало быть на поле.

Еще стоял парень и еще пробовал говорить, доказывая, что попал туда не сам, а его вынесло, — и не слушал его никто, и толпа сомкнулась перед ним, и он пошел к автобусам мимо меня, глядя себе под ноги.

А в третьем бою тому, кто пониже, взяли и сломали руку на самой середине, и никто этого не остановил. Хруст я услышал от столбов, через головы, и потом слышал, как он кричит, коротко и не по-человечески. Дементьев подошел, посмотрел, взял его за запястье, повернул, отпустил и отступил обратно к веревке. Парня в круг вернули, и он остался, прижимая руку к животу, и достоял до конца левой, и его не вычеркнули.

Вот тогда я и понял, куда попал, и понял без всяких объяснений.

Уйти отсюда было можно, и уйти было просто, и никто бы мне за это слова не сказал. Автобусы стояли за фургонами, и дорога назад была та же самая, а до вечера меня домой все равно не пустят. А что там будет к вечеру, когда пустят? Придешь ты на свой двор, и будет там Захар у колодца, и будет Аглая с ключом, и будет за конюшней разбитый плац, где я двое суток загонял в себя то, чего в доме держать нельзя. И надолго ли меня хватит с таким приданым за пазухой? Только уйти отсюда я мог одним-единственным способом: пройти мимо вон того, вычеркнутого, и повторить его дорогу шаг в шаг, глядя себе под ноги.

Беловолосый вышел к барьеру не в свою череду, и вышел он тогда, когда его никто не звал и звать не собирался.

Сбоку вышел, не с той стороны, откуда выпускали остальных, перешагнул веревку там, где ему было ближе, и никто ему за это ничего не сказал. Ветер трепал ему белые волосы, и был он одних лет со мной, в тонкой черной куртке не по погоде, и снял ее на ходу, и бросил в руки кому-то из своих, не глядя, зная, что поймают.

— Дементьев, — позвал он через круг, — этого зови. Чернышева.

— Не твоя череда, Тимофей Снегирев.

— Моя, — и он повернулся к столбам, ко мне.

Гул на поле упал сразу, и стало слышно, как за фургонами шипит кофейная машина.

— Вы на кого смотрите, господа? — начал он громко, и голос у него оказался высокий, ломкий, но брошенный далеко и умело. — Стоит у столбов приблудыш. Рода нет, отца нет, поручиться некому. И этого сегодня выкликают по имени-отчеству, как человека!

Смеялись негромко и не все, но смеялись.

Пошел я к кругу, потому что стоять и слушать было хуже, чем идти, и с каждым шагом по веревке справа и слева поворачивались головы, и телефоны в руках поднимались, и видел я себя в чужих экранах, и рукав у меня был опущен, и под рукавом было тепло.

— Ну поближе, поближе, — поманил он и дождался, пока я перешагну. — А у депо, на той неделе, ты был бойчее.

— Не помню тебя у депо.

— Врешь ведь, и недели с того дня не прошло, — и он улыбнулся, и улыбка вышла