Двадцать два несчастья. Том 14 - Данияр Саматович Сугралинов

А ближе к утру меня забрал человек Владимира и повез в Шереметьево.

Рейс был самый ранний, без пяти шесть утра.

Уже в самолете я написал Таисии: «Тая, я уезжаю, но не прощаюсь. Спасибо за все», — и получил в ответ: «Тебе спасибо, Сережа. Уже скучаю».

Соврать, что тоже скучаю, я так и не смог.

В воскресенье, к началу смены, Таисия приехала на канал. Монтажер Витя при виде нее снял наушники и приподнялся со стула, потому что черновые склейки она не отсматривала никогда: на это существовали режиссер и Лена.

— Сиди, Витя, — отмахнулась Таисия. — Сегодня я посмотрю сама. Ставь сначала.

Пристроив кофе подальше от пульта, она села во второе кресло. Склейку собирали под спецвыпуск в двух частях: материала в пятницу записали на два полных эфира, и продюсер, учуяв рейтинги, согласился сам еще до конца смены. Первая стояла в сетке на пятницу, двадцать третьего. Витя запустил материал, и на экране возникла пятничная студия, а там два кресла вполоборота, вода на низком столике и гость Таисии.

Она собиралась следить за стыками и темпом, а смотрела почему-то только на себя. Вот здесь, сразу после звонка зрительницы, ее взяли крупно, и на этом плане она молчала и глядела на гостя, забыв, что в студии есть камеры. Своим лицом в кадре она управляла давно и безошибочно, оттого чужое выражение на этом лице разглядывать было неловко.

— Слишком долго держим вас крупно, Таисия Георгиевна, — осторожно заметил Витя. — Подрезать?

— Убери совсем, — велела Таисия. — Перекрой общим. А сам звонок не трогай, он пойдет целиком.

Накануне записи она до поздней ночи просидела над папкой гостя. Досье редакторы собрали неожиданно толстое: казанская больница, суды, деревня, которая встала за него горой, санаторий, жалоба в Росздравнадзор, стримы про «зомби». В каждом госте она перед эфиром искала кнопку, которая имелась у всякого, и чаще всего ею оказывались деньги или страх разоблачения. Здесь она такого рычага не нашла, а оттого и добавила к редакторским вопросам свой самый жесткий. На запись она шла, собираясь жестко дожать гостя при всей стране, как бы он ни был ей приятен, потому что симпатии симпатиями, а карьера и рейтинг программы всегда на первом месте.

Однако дожимать Епиходова не пришлось. Пока он отвечал про санаторий, продюсер потребовал в наушнике: «Тася, не отпускай его, он вот-вот поплывет, дай мне его лицо». Гость не поплыл, а чужие подсказки мешали слушать, и наушник она вытащила. После записи продюсер попенял ей на так бездарно слитый лучший конфликт сезона, почти эпический срач, который взорвет рейтинги, но ей уже было все равно, ведь в кресле напротив оказался человек, которого хотелось не дожимать, а слушать и слушать.

К обеду очередь дошла до третьего кресла.

— Тут по монтажному листу блок с биохакером, — сказал Витя и помедлил. — Продюсер просил исходники сохранить. На всякий случай, говорит.

— Случая не будет, — резко ответила Таисия, поняла, что переборщила и поправилась уже мягче. — Исходники пусть лежат, где им положено, а из проекта убери, пожалуйста, весь блок, с выноса кресла. Глеба в выпуске не было.

Витя убрал и ничего не спросил.

В перерыве она набрала агентство. Ответ про незваного гостя оттуда пришел в субботу, как и обещали, только имени в нем не было: посторонний в списках не значился, а кто его провел, агентство все еще выясняло. Девушка на той стороне и теперь завела про то, что нужно еще немного времени.

— Мне не нужно ваше «немного времени», мне нужно имя, — отрезала Таисия своим «фирменным» тоном, от которого плыли и люди пожестче, чем эта девица. — На закрытый вечер прошел посторонний, и кто-то его провел. Жду до вечера, милая.

Про сам праздник она вспоминала теперь не то, что запомнили гости — умирающего Гошу Гималайского на полу, — а то, каким сосредоточенным и властным стал среди общего визга ее тихий доктор.

Ночь она вспоминать себе запретила и, конечно, вспоминала. Мужчины ей доставались привыкшие побеждать, и каждый из них в спальне продолжал вести собственный эфир — работал на публику, которой там не было, и ждал оценок и оваций в прямом включении. Этот не изображал из себя ничего. Никуда не торопился, ни разу ни о чем не спросил и при этом замечал каждый ее отклик. Она, привыкшая командовать даже шепотом, сама уступила ему инициативу, даже не осознав, когда и как это произошло. Руки у него были просто волшебные.

Утром, глядя, как он ест ее омлет и никуда, в сущности, не рвется, она чуть было не предложила ему перебраться к ней. Но вместо этого слишком общими словами предложила ему перебраться в Москву. Однако он отказался и от Москвы, и от нее.

Разбудил ее в это воскресенье телефон. Сережа написал, что уезжает, но не прощается, и она ответила, не успев проснуться окончательно, а потом перечитала собственное «Уже скучаю» и брать слова назад не стала, хотя прежде никому не писала такого первой. Никому. Это «скучаю» так и ныло где-то под ребрами, поэтому она и сидела сейчас в аппаратной, а не дома.

К вечеру они дошли до финала. На последних минутах, там, где гость дарил зрителям свои четыре принципа, Витя опять потянулся к клавиатуре.

— Здесь вы отворачиваетесь от камеры, Таисия Георгиевна, — сказал он. — Некрасиво выходит. Перекрыть залом?

На экране она отворачивалась, потому что у нее заблестели глаза, и вся страна могла это увидеть.

— Оставь, — сказала Таисия. — Это правда, а правду мы не режем.

Витя задержал руку над клавиатурой, покосился на нее, но возражать не стал.

— И обе части собирай целиком, — добавила Таисия. — Хронометраж пусть будет, как есть.

Витя кивнул и сохранил проект, а она вышла в пустой воскресный коридор и достала телефон.

— Лен, до завтра посчитай, как уплотнить съемки, чтобы освободить мне десять дней подряд, — попросила Таисия. — Если понадобится, добавим смены.

— Как десять? — помолчав, ошарашенно переспросила она. — Таисия Георгиевна, вы же не отдыхаете вообще никогда. Куда это вы собрались?

— В лес, на волю, — с улыбкой ответила Таисия и убрала телефон.

В Казань я прилетел ранним