Шеф с системой. Передел - Тимофей Афаэль

Вот тут толпа и осеклась.

Она готовилась встретить врага. Ждала колычевской морды, сытой, наглой, может, виноватой, это бы тоже сгодилось, под багры любая годится. А из ночи приехали двое с такими лицами, с какими приезжают на пепелище к родне. И багры, поднятые было, повисли сами собой.

Один Авдей не остыл.

— Гляди, перепугался! — он протолкался вперёд с багром. — А воду кто запер, боярич⁈ А пруд кто на нас спустил⁈ Не твоя родня⁈

— Моя. — Фрол повернулся к нему и не отвёл глаз. — Моя родня, всё так.

Стало тихо. Такого ответа не ждал никто, Авдей со своим багром тоже.

— Меня послушайте, люди! — Корней поднялся с земли, цепляясь за подводу. Голос у него был сорванный, в хрип. — Ночью пришли! Степан, младший колычевский, с дружками, хмельные! Велели затворы рубить, я не дал! — Он рванул здоровой рукой перевязь, повыше, к свету. — Вот! Ножом меня, при сыновьях! А чеки топором посекли! Я ваш пруд не пускал. Его мимо меня выпустили.

Холстина на перевязи при факелах блеснула красным. Бабы на бугре ахнули, по толпе прошёл стон и в нём гнев мешался с ужасом пополам.

— А этот⁈ — не сдавался Авдей, но багор уже смотрел в землю.

— А этот не знал. — Корней глянул на Фрола устало. — Христом богом. Мы гонца к нему и сами сюда, а он нас перехватил по дороге.

Фрол стоял посреди круга один. Он отыскал глазами Тимку, шагнул и заговорил ему, только ему, негромко, так что толпе пришлось стихнуть, чтобы слышать.

— Тимофей. Воду вам я запирал. Было. За это ответ держать готов, перед тобой, перед кем скажешь. Но такого я не творил и в мыслях не держал. — Он сглотнул. — Нарочный к батюшке скачет, я с дороги послал. Спрашивай, что хочешь. Наврался я. Досыта.

Тимка смотрел на него и слышал, как за плечами дышит толпа. Одно его слово, и Фрола понесли бы к воде вместе с подводой.

— Утра дождёмся, — сказал он. — При свете посчитаем, чего нам наломали. Всё посчитаем, до ковша. А ты никуда не уедешь.

— Не уеду, — сказал Фрол.

Толпа расходилась нехотя, оглядываясь, ворча, как отогнанная от кости свора. Корнея бабы увели в избу, перевязывать по-людски, сыновья повели поить загнанных лошадей. А Колычев остался, где стоял. Без шапки, у чужой беды, он смотрел туда же, куда до него смотрел дед. Вниз по руслу, в тёмные вёрсты, куда ушёл отцовский пруд.

К рассвету река переревела.

Она ещё шла через вешняк, но уже без злобы, устало. Небо над корнеевской стороной посерело, потом порозовело, и при этом свете кончили считать.

Выходило так. Козлы — три пары тесать заново, лес есть. Жёлоб — два звена перебрать, нижнее унесло к лугам, мужики с баграми выловили доски до последней. Колесо — вал цел, обод цел, менять четыре ковша по левому боку. Плотина стояла. Камни в мельнице сухие, амбар сухой, мука сухая.

— К пятнице смелем, — подвёл Данила, бросая на кучу последнюю выловленную доску.

— Раньше смелем, — буркнул дед.

Работали до света всей деревней. Таскали из воды, что отдавала река, крепили уцелевшие козлы, отводили от колеса прибитый топляк. Фрол Колычев работал со всеми. Сперва от него шарахались, как от чумного, потом в темноте стало без разницы, чьи руки держат бревно. К утру ладони у колычевского счетовода были стёрты, кафтан брошен где-то в грязи, и никто ему за всю ночь не сказал ни слова. Ни худого, ни доброго.

А утром Тимка встал к котлу.

Руки сами запросили привычного. Он развёл огонь под летней печью у мельницы, бухнул в котёл пшена, шкварок, луку, и по берегу поплыл такой дух, что измотанные мужики потянулись на него, как плотва на прикорм. Ели из общего, по кругу, обжигаясь. Разговор сам собой пошёл лёгкий, какой всегда идёт после беды, которая могла быть хуже.

— Дед, — подал голос Осип, — а расскажи, чего в смертной речи-то было? Десять лет готовил, не пропадать же добру.

— Тебе не скажу, — дед важно облизал ложку. — И южанину не скажу, он свидетель ненадёжный, ржал. Вот соберусь помирать путём, тогда и услышите. Одно скажу: про всех вас там есть.

— Ой, беда, — крякнул Данила, и по кругу прокатился смешок.

Фрол стоял в стороне, у самой воды, и к котлу не шёл. Тимка поглядел на него, на прямую спину, на руки, которые не знали, куда себя деть, набрал миску с верхом и пошёл через берег сам.

— Держи.

Фрол взял миску, как подаяние, двумя руками.

— Благодарствую. Я тут постою…

— У моего котла стоя не едят, — сказал Тимка. — Садись к людям.

И пошёл назад, не оглядываясь, потому что оглядываться тут было нельзя. Круг молчал. Потом Данила, не поднимая глаз от каши, подвинулся на бревне, и рядом с ним открылся край. Фрол сел на этот край осторожно, как на чужую лавку. Разговора с ним никто не завёл, зато и ложку его из общего круга никто не выставил. Он ел молча, глядя в миску, и каша, похоже, давалась ему труднее брёвен.

Разговор покатился дальше, об урожае, о пятнице, о том, сколько возьмёт кузнец за оковку новых чек. Беда отступала от берега.

Вот тут на дорогу и выкатились возы.

Передним правил Силантий, уездный толстяк, за ним поспевали ещё двое купцов с подводами, все по записи, все за мукой, как уговаривались. Силантий ехал весёлый, со свежей обидой на очередь, готовый торговаться с порога. Доехал до плотины и привстал на возу.

С дороги было видно всё. Поваленные козлы вдоль берега, перекошенное колесо с выбитыми ковшами, переломленный жёлоб, грязь по всему берегу, народ с баграми. Силантий открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Это… — он слез с воза задом, не отрывая глаз. — Это что ж такое деется, православные⁈ Это ж… А мука⁈ Мука-то цела⁈ У меня запись, у меня задаток внесён!

— Цела твоя мука, — сказал Тимка от котла.

— Да как же… — Силантий семенил вдоль берега, причитая, как над покойником. — Да кто ж это вас так⁈ Середь лета, без грозы!..

И тут второй купец, сухонький, глазастый, углядел Фрола.

— Ба-а… — протянул он медленно, со вкусом. — Никак