Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

— А ты, малый, соображаешь, что говоришь? Ты цену вниз просишь. Люди наоборот просят.

— Мне нужен наряд, а не хорошая цена, — и вот тут я договорил до конца, хотя горло уже пересохло. — Вам нужно, чтобы он не висел. Он у вас с прошлого квартала висит, и вы его ни одному одаренному не отдали, потому что тут любой с языком не хуже моего, только пробу вскрывать при всех им гордость не позволяет.

Сзади хмыкнул Мокей и тут же закашлялся.

Долго держал Сысоев лист на весу, смотрел сквозь него на лампу, будто там была водяная метка, и пошел обратно за стекло, не сказав ни да ни нет. Породу с ладони я ссыпал в коробочку до крупинки и сургучную крошку смахнул туда же, чтобы никто потом не сказал, будто я взял чужого.

— Ты ему цену сбил, — проговорил над ухом Мокей, придвинувшись и глядя туда же, куда все. — А чего ж ты не сообразил, что он теперь этот лист по новой цене кому угодно всучит, а тебе спасибо не скажет?

— Теперь не всучит он его никому, потому что все слышали.

Старик подумал над этим и ничего не ответил, только переступил с ноги на ногу, и стоял он теперь ко мне ближе, чем до того.

Фамилию он выкликнул скоро, на весь зал, громко и по бумаге.

— Чернышев! Ярослав Дмитриевич. К окну.

Собственная фамилия, произнесенная вслух при чужих, ударила меня по загривку сильнее, чем отказ. Громко ее не говорили ни разу за все эти дни, ее выговаривали вполголоса, в кабинетах и в подворотнях, а тут она пошла по низкому потолку и вернулась от дальней стены.

— Цена четыреста восемьдесят, — читал Сысоев, макая перо ручки в воздух перед каждой строкой. — Аванс четвертью, аванс на связку, расчет полный по сдаче. Вторым пишу Лаптя, Спиридона. Спиридон, ты живой там?

Со скамьи в углу, куда до этой минуты не смотрел никто и я в том числе, поднялся человек в ватнике и в кроличьей шапке, снял шапку и пошел к окошку, приглаживая пятерней остатки волос.

От двери засмеялись в голос. Мокей, стоявший ко мне вплотную, отступил на шаг и стал смотреть в сторону.

— Подписывайте оба, — Сысоев развернул лист. — Подпись общая, снимается двумя. Один назад не сдаст.

Лапоть расписался первым, быстро и мелко, и рука у него не дрожала.

Ручку он мне подал сам, вытерев ее о полу ватника, и я расписался ниже, разбирая свою фамилию в напечатанной строке и стараясь не глядеть на очередь.

Кассир отсчитал аванс через лоток, купюрами, отделяя каждую пачку резинкой, и пододвинул мне, а Лапоть даже не потянулся, только кивнул на мою сторону лотка.

— Ты бери, ты помоложе. Мне до вечера не потерять.

— Половина ваша.

— Ну так вечером и сочтемся, — он даже руки из карманов не вынул. — Сперва спустись за нее.

От соседнего окошка, где выдавали бумаги, обернулась девушка в белом пуховике с меховой опушкой, с кожаной папкой под мышкой.

Обернулась она на фамилию.

И пошла через весь зал, наискось, и очередь перед ней расступилась так же, как перед Крыжом, только быстрее, а сапоги ее стучали по крашеному полу отдельно от всех прочих звуков.

Анастасию Волкову я знал в лицо с того самого приема, где меня не заметил ее отец.

— Чернышев, — выговорила она, не подходя ближе и разглядывая меня сверху вниз, хотя была ниже. — Надо же. Живой.

— Здравствуйте.

— Ты слышал, как это звучит? — Она обвела зал папкой, не глядя. — Здесь стоят люди с ремеслом и с родом за спиной, и они ждут в очереди по неделе. А безродный без ступени берет наряд с доски, потому что у него хватило наглости лизнуть чужую пробу при свидетелях. Место безродного — за весами, у скупщика, и оно тебе было дадено. Ты в него не сел.

— Я подписал бумагу, и меня записали, — и голос у меня, к собственному удивлению, не сорвался. — Все по регламенту, он на стене.

— По регламенту. — Слово это она повторила так, будто оно было испачканное. — Ты фамилию свою вслух услышал, и тебе понравилось, да? Сегодня ты ее носишь по конторам, а после нее двенадцать лет никто не отвечает. Запомни: тебя пустили не потому, что у тебя есть право. Тебя пустили, потому что никому не было дела.

Досказала она и ушла, не дожидаясь ответа, и папку из-под мышки перехватила в руку уже у двери.

Сысоев дождался, пока за ней закроется, придвинул наряд обратно к себе и дописал две строки поверх напечатанного, шевеля губами.

— Участок правим. Дальний край, за третьим гребнем, туда рейсового нет, добираться сами. И сдача на день короче.

— Почему?

— Потому что связка новая и непроверенная. — Он поставил печать и хлопнул по ней ладонью. — Не нравится — снимайте подпись оба и идите. Спиридон, ты снимаешь?

Снять подпись он предлагал так, как предлагают то, чего наверняка не возьмут, и я это слышал, и он слышал, что я слышу.

Лапоть надел шапку и промолчал.

На крыльце пахло мокрым камнем, и я пересчитывал деньги мокрыми пальцами, отвернувшись к стене, потому что при всех считать было нельзя.

Аванс вышел четвертью цены, аванс был на связку, и моя половина этой четверти легла в карман тонкой пачкой. Половину от нее забирал Сивый по уговору, и оставалось у меня на руках столько, что до пошлины было еще три таких кармана. Полный расчет по сдаче добавлял ровно недостающее и добавлял его к самому закрытию квартала, копейка в копейку, без запаса ни на рубль, и только если наряд сдать целиком и в срок, укоротившийся на день.

Я стоял и ждал, что мне сделается страшно за человека в кроличьей шапке, которого мне приписали и заживо похоронили тут при всех. Страшно не делалось, а вместо этого внутри щелкало и складывалось, и я ловил себя на том, что вычитаю, дроблю пополам и переношу через разряд не людей, а числа, и что перестать считать не могу, как не могу перестать дышать.

Ходов оставалось всего ничего, и оба были хуже друг друга. Или идти завтра вниз с напарником, которого списала целая контора, и вешать весь срок на двоих, из которых один негоден, а другой без ступени, или уговорить его снять подпись, вернуть наряд, отнести Сивому граненый ключ, выпрошенный им у меня под обещание остаться сверх того должным, и сесть просителем к человеку, видевшему на бетоне то, чего не видел больше никто. Второе решалось