Абсолютная Ассимиляция. Право Крови - Димитриос Пур

Гильдейская контора на Зацепском валу занимала первый этаж красного дома с решетками по окнам, и очередь из нее вытекала на тротуар, стояла под козырьком и курила, переминаясь, потому что дверь пускала по одному, а изнутри тянуло мокрой одеждой и бумажной пылью, и никто тут не спрашивал, кто последний. Знали здесь друг друга в лицо и так, и меня, чужого, пропустили назад, не сказав ни слова, одними плечами.

Внутри зал был низкий и длинный, с крашеной панелью по стенам, с рядом стульев вдоль батареи и с окошками в дальнем конце, из которых открыто было только крайнее. Над ним висел монитор с бегущей строкой, и строка эта, добежав до края, начинала сначала и опять сообщала, что квартал закрывается, что наряды со сдачей после закрытия принимаются на следующий период и что подпись под нарядом снимается только обеими сторонами. Крепко пахло тут мокрой шерстью, чаем из пакетика и той особенной казенной пылью, что копится на бумагах, а не на полу.

У окошка стоял старик в брезентовой куртке и кричал в стекло, не наклоняясь.

— Который раз, Сысоев! Я в списке с прошлого понедельника, а выдал ты уже полконторе, и никто из них раньше меня не записывался!

— Мокей Данилыч, список общий, а очередность рабочая, — донеслось из-за стекла ровно и скучно.

— Порядок мне объясни, а не слова!

— Порядок висит на стене.

Действительно, регламент висел на стене, в рамке, и я, пока старик набирал воздуху, успел прочитать его сверху донизу. Про рабочую очередность там было сказано так, что понять можно было и так и эдак, а последним пунктом стояло, что наряд выдается связке не менее чем из двоих и что за ступень участников отвечает приказчик выдачи.

Окно захлопнулось, звякнув, и очередь качнулась вперед, а потом откатилась и вынесла меня боком к стене, к пробковой доске, где на кнопках висели листы нарядов, и я оказался прижат к ней плечом.

— Стоишь-то чего тут, малый? — обернулся ко мне тот самый Мокей, отдышавшись. — По объявлению пришел? Иди отсюда, пока пальцы целы.

— Стою, как все.

— Как все, — фыркнул он и отвернулся.

Впереди, у стульев, двое в одинаковых серых куртках обсуждали чью-то сдачу, и я слушал их, стоя боком и глядя в стену, потому что слушать было единственным, чем я мог тут заняться.

— Кузьмины сдали на день раньше и получили полный расчет, а с них еще и вычли за разряд.

— Так они разряд не спорили. Кто разряд не спорит, того и стригут.

— А кто спорит, тот стоит вон, как Данилыч, и стоит который месяц.

Снова открылось окошко, и через мою голову, через все головы, приказчик кивнул человеку, вошедшему с улицы последним, и человек этот прошел зал насквозь, никого не задев, потому что перед ним расступались.

Крыжа я узнал по спине и по тому, как он на ходу перекладывал планшет из руки в руку.

— Порфирий Ильич, доброго, — сказали из-за стекла уже другим голосом.

— И вам, Аверьян. Мои позиции забираю, а нижнюю снимите совсем.

Стоявшие впереди даже не переглянулись, и никто не крикнул и не полез, а старик Мокей сплюнул на пол и растер сапогом, и в этой их привычности было хуже, чем в самой очереди, потому что уклад, в котором меня просто нет, не обижается на меня и не спорит со мной.

Когда Крыж отошел в сторону, к подоконнику, я протолкался и положил ладонь на прилавок.

— Наряд на квартал. Один. Ступени нет.

Нехотя поднял на меня глаза приказчик, посмотрел на ладонь в свежих пузырях, потом снова в бумаги.

— Одиночкам не выдается. Безродным не выдается. Следующий.

— В регламенте про безродных ни строки.

— В регламенте про пару. — Он даже не поднял головы. — Пары у тебя нет, а брать тебя в пару никто не станет. Следующий, я сказал.

К двери надо было отходить, а я отошел к доске.

Листы висели рядами, свежие поверху, и по краям их уже подвернуло от батарейного тепла, а под свежими темнели старые, и никто их не перевешивал. Самый нижний, торчавший из-под остальных, пожелтел по сгибу и был приколот двумя кнопками крест-накрест, будто его снимали и вешали обратно не один раз, а к нему на суровой нитке была подшита плоская коробочка с пробой, залитая по шву сургучом с гильдейским оттиском.

Разряд у листа стоял высокий, а цена под ним такая, что за нее в этом зале дрались бы, и именно поэтому висел он непринятым дольше всех прочих.

Осторожно снял его с кнопок вместе с коробочкой.

— Не тронь, — сказали из очереди.

Сургуч поддался под ногтем, крышка отошла с сухим щелчком, и на ладонь высыпалось серой породы с рыжей искрой по излому, и пыль эта пахла погребом. Медленно поднес горсть ко рту, тронул языком и прикрыл глаза, потому что оно пошло сразу и пошло глубоко.

Никакая не партия, не чужие руки, не промысел и не через кого прошло, а сам Разлом, снизу вверх, весь целиком, как холодная вода из колодца: пьешь и чувствуешь, откуда она идет.

Кормили участок давно, а с тех пор его не трогали, и вкус этой давности лежал поверх всего остального, как жир на остывшем бульоне.

Кругом шумел зал, а я стоял с породой на языке и читал ее, и Ярополк молчал, и в тишине этой было слышно, как за стеклом кассир щелкает купюросчетчиком.

— Разряд неверный, — выговорил я в сторону окошка, не оборачиваясь. — Проба честная, ее при постановке на учет брали, а разряд ей приписали чужой.

Купюросчетчик замолчал.

— Чего ты там нюхаешь?

— Нижний слой пустой, вода стоячая, отдачи нет. — Породу я держал на ладони открыто, чтобы видели. — Такой участок продают под верхнюю жилу и молчат, что снизу дно. Потому и висит он у вас. Брали его в руки, вскрывали пробу и вешали обратно, и не один раз.

Очередь замолчала не вся сразу, а слоями, от доски к двери, и в этой тишине мне стало отчетливо холодно между лопаток, потому что смотрели теперь все и смотрели на руки.

Из-за стекла вышел Сысоев, невысокий, с брюшком под жилетом и с карандашом за ухом, и лист он взял у меня из пальцев бережно, ладонью снизу, как берут горячее.

— Оценщик, значит.

— Возьмите свою цену вниз до настоящей, и я подпишу его