Великий диктатор 1-5 - Alex Berest

составлением прожектов, я дописывал учебник по безопасности, проводил летние пионерские игры и репетировал песню к годовщине возвращения финляндских стрелков из Китая. Как я понял из присланного письма от Альфреда Норрмена, председателя городского совета города Гельсингфорса, город определился с местом установки памятника мне. И, заодно, привязал дату открытия памятника к дате возвращения стрелков Китайской бригады.

В своём письме господин Норрмен приглашал на это мероприятие меня и всех инвалидов и ветеранов, работающих на наших предприятиях. Так получилось, что когда дед в очередной раз посетовал на нехватку рабочих рук, я предложил ему набрать солдат-инвалидов, вернувшихся из Китая. И дед, подумав, так и сделал. Всего у нас на заводе игрушек и автомобильном работало уже почти полторы сотни инвалидов.

А заодно, новый градоначальник Гельсингфорса просил написать песню к планируемым торжествам. Я долго копался в своих записях и памяти, пока не остановился на одном, вполне подходящем варианте. В переводе на финский язык песня получилась несколько тяжеловесной. Но так как сейчас все официальные мероприятия в княжестве проводились на русском языке, то и петь песню можно было на великом и могучем. Тем более, что почти все пионеры из моего отряда владели русским, а ещё им очень хотелось поехать в столицу княжества.

На одну из наших репетиций случайно забрёл Эмиль Викстрём. Которому песня очень понравилась, но не понравилось отсутствие музыкального сопровождения. И он взялся написать музыку. Выслушав все мои ла-ла-ла, тра-та-та и ду-ду-ду, как я помнил мелодию и выдал за свои хотелки, он принялся ваять. А я в очередной раз дал себе слово выучиться играть на каком нибудь музыкальном инструменте.

Непоседливый Викстрём, договорившись с директором нашей школы, уже через несколько дней разучивал написанную им мелодию со школьным оркестром. Правда, в процессе этих репетиций его чуть не поколотили родственники пятнадцатилетнего тарелочника, которого он обозвал по научному — перкуссионистом, что в голове у обидчивого Лассе Ахолы было переведено как матерное, пулуннуссийя (pulunnussija). Слава Богу, что старший Ахола был человеком рассудительным, и перед тем как махать кулаками попытался выяснить как и за что обозвали его сына.

К моему удивлению, мелодия получилась очень похожей на оригинал, и репетиции продолжились под музыкальный аккомпанемент. Но, не долго. Привлеченный песней и музыкой, к нам пожаловал бывший унтер-офицер Китайской бригады, а ныне начальник охраны наших предприятий — Рейно Лахти.

Послушал — послушал, да и заявил, что эту песню должны исполнять ветераны, а не детишки, чьи голоса почти не слышны из-за музыки. Я попытался спорить, но этот бывший контрабандист привлёк на свою сторону не только деда Кауко и моего отца, но даже нашего пастора. Единственное, что я смог выторговать — это участие в исполнении песни и моих пионеров. Я же им уже пообещал поездку в Гельсингфорс, вот и пришлось опять ругаться и торговаться. Такими темпами я скоро превращусь в маленькую копию деда.

Памятник мне городские власти решили установить прямо на входе в парк Эспланада со стороны Рыночной площади. Будет теперь бронзовый Матти сидеть и пялиться на имперского двуглавого орла на Камне Императрице (Кейсариннанкиви) который был посвящён Александре Фёдоровне, супруге Николая I. Я даже мысленно немного поерничал по этому поводу, что время разное, императоры Николаи разные, а супруг у них зовут одинаково.

На открытие памятника собралась толпа народа. Не менее десяти тысяч, а может и больше. Было большое количество людей в военной форме. И почти целый час с построенной рядом с памятником трибуны разные чиновники толкали речи. И только после всей этой говорильни наш объединенный хор исполнил песню.

Песня народу очень понравилась и хору ещё дважды пришлось её исполнять на бис. Этим же вечером почти все газеты Гельсингфорса опубликовали её текст в восторженных статьях. Но я эти статьи так и не смог прочитать, так как весь вечер развозил по городу родственников и безлошадных гостей с банкета, который устроили у нас в особняке.

А когда отвозил пьяного Викстёма, то взял с собой мальчишку-японца, который с некоторых пор подрабатывал у нас садовником. Всё-таки район Рускеасуо считался не самым безопасным в городе.

— Ещё чаю? — отвлекла меня от воспоминаний жена скульптора.

— А? Нет-нет. Спасибо, руова Хегстрём. Мне пора. Напомните, пожалуйста, мужу, что ему во вторник надо быть в архитектурной комиссии на регистрации проекта церкви.

* * *

— Карл Фридрихович, а что за оружейный ящик вы оставили в приёмной? — первое что спросил император Николай II, войдя в зал совещания и всех поприветствовав.

— Образец карабина, который выбрали для вооружения Финляндской пограничной бригады, — отрапортовал, подскочив и вытянувшись по стойке смирно, министр-статс-секретарь по делам Финляндии барон Карл Фридрихович Лангоф.

— Хм, так велите заносить, — отдал царь ему распоряжение и обратился к остальным присутствующим. — Господа, вы можете пока испить чаю.

Но только Пётр Аркадьевич Столыпин, сменивший на посту Председателя Совета министров подавшего в отставку графа Витте, воспользовался советом монарха. Остальные, новые и старые представители министерств и ведомств предпочли не привлекать к себе внимания, лавируя от столика с самоваром до своих мест.

Под руководством барона Лангофа два фельдфебеля из дворцовой полиции занесли и распечатали оружейный ящик.

— Какой интересный карабин, — император достал оружие и повертел его в руках. — Чьё производство?

— Завода «Хухта арсенал», ваше императорское величество, — пояснил генерал-майор Лангоф.

— Ясно. Помнится, на том заводе хороший германский конструктор работает. Его поделка?

— Никак нет. Карабин создан Матвеем Хухтой-младшим.

— Какой разносторонний молодой человек. И сказки придумывает и оружие создаёт. Да как этот шомпол вытянуть? — в сердцах повысил голос царь.

— Это не шомпол, ваше