Дубликат - Леонид Жилеев
Беру книгу, открываю содержание, просматриваю содержание, откладываю книгу как отработанную, беру следующую… И так, пока не становится скучно, а результат нулевой. Женя всерьёз увлеклась чтением и уже почти не обращает на меня внимания. Села поудобнее, так, что мне стала видна её книжка. Приглядываюсь: надо же, я помню эту книгу, уж не знаю, какой частью своей памяти помню, но была у родителей в доме такая. А ведь и действительно, не прошло ещё время… Загадываю желание и спрашиваю:
— Женя. Не прошло ещё время жестоких чудес?
Женя сначала вздрагивает от неожиданности, а потом до неё доходит смысл вопроса.
— Не ожидала от тебя. Наверное, нет, не прошло.
Спасибо. Ну, тогда будем ещё надеяться.
— А что, ты думала, у физруков мозг через свисток вылетает?
— Вообще по тебе такого не скажешь, но всё равно, ты и книги — с трудом совмещаетесь.
Женя права: с трудом. На бабы Глашину стопку литературы уже неделю смотрю, как муравей на Монблан.
— Сказала библиотекарь, посмотрев на физрука намётанным глазом. Ты права, с трудом. Я только две книжки за всю жизнь и прочитал. И вот, третью выбрал.
Отдаю Жене брошюрку — нашёл-таки, не знаю, как мне это поможет, но у неё есть одно достоинство: брошюрка тоненькая, такую я осилю. Женя записывает её в мой формуляр.
— Вообще-то на три дня выдаётся, но, наверное, кроме тебя она и не нужна никому, так что читай до конца смены.
— Ага, спасибо. А ты всё равно вчера сражалась как тигрица.
— Скажешь тоже, — Жене сравнение с тигрицей всё же польстило.
— А ты заметила, что тебя и облили-то чисто символически? В знак уважения. А если бы Сыроежкин успел добежать до тебя, то вообще бы могла сухая остаться.
— Не напоминай о нём.
— Всё так плохо?
Женя слегка морщит нос.
— Ну вот приходит по утрам и издевается. Спрашивает книги, которых здесь заведомо быть не может, или разглядывает так, как будто у меня прыщ на носу.
И как мне в это буйство чувств вмешиваться прикажете? Не умею! И не хочу, кстати. Пора закруглять беседу, наверное.
— Ладно, пойду я к себе. Пока. Сыроежкину про чудеса не говори, он скажет, что это антинаучно.
— Да он двух слов внятно связать не может. До свиданья.
А я, выйдя на крыльцо, подумал: как бы сделать так, чтобы на поиск Шурика отправился не мой двойник, а Электроник с Женей — это вышло бы забавно. А потом решил, что ну его, наверное, нафиг: покалечит их в шахте этот берсерк от кибернетики.
Пока сидел в библиотеке, солнце перевалило за полдень. Самое время моих пионерок проверить. Покрутил головой — никто не видит? Беру и сворачиваю с аллеи на Ульянкину тропу, нырнув между кустами. Интересно, пользуется она сейчас своими тропами? Наверное, да, возраст и характер-то остались. То, что я её из-под программного контроля выдернул, — это одно, а возраст и характер — это другое. И сразу же вторая мысль: очень плохо, наверное, жить вот так, в вечных тринадцати-четырнадцати годах, и понимать, что тебе никогда не будет ни пятнадцать, ни двадцать пять. Ульяна — девчонка толковая, и рано или поздно, но до этого додумается. А за второй мыслью — третья: о том, что ничего Ульянка может и не понять. Сколько там мне осталось? Несколько циклов? А за мной цикл-два — и Рыжик уснёт. У Алисы — у той якорь есть, талант называется, она, может, и удержится, а вот у Ульянки я знаю талант только к мелким пакостям. Лучше бы не будил, сейчас бы так сердце не болело и не мучился, рассказать или нет. Я аж на землю присел, прислонившись спиной к сосне. Лесной перешеек здесь узкий: вон библиотеку видно, а вон там уже бадминтонная площадка, и я посередине, сижу и жалею всех. Себя, Ульянку, Алису… И Лену, которая, когда мы все уснём, останется одна, и бабу Глашу с Виолой, которые застряли в нашем мире, и Ольгу с её раздвоенной личностью. А с другой стороны, Пионер-то живёт неизвестно сколько, то есть какой-то выход существует. И что с настоящим Семёном стало, я так толком и не знаю. В общем, пожалев всё прогрессивное местное человечество, подымаюсь на ноги, отряхиваюсь и иду дальше. Дальше — это значит к себе в спортзал. Выхожу из лесу в районе бадминтонной площадки и оттуда уже по аллее направляюсь к себе. На крыльце постоял, подумал — стучаться или нет, а то как получу сейчас мокрым бюстгальтером по физиономии. Потом решил, что некоторым запираться надо в таких случаях. Я, в конце концов, к себе домой пришёл — и, не стучась, открываю дверь.
Захожу и удивляюсь, и не знаю, надо ли дополнительно ещё умиляться, смеяться или ругаться. Поперёк спортзала, от турника к гимнастическим брусьям, протянуто несколько верёвок, на которых сушатся вперемешку рубашки, юбки, кофточки, платья, футболки, в том числе и та самая «СССР», носки, гольфы и различные предметы нижнего белья. Я бы поёрничал, но среди всей этой девчачьей одежонки уютно висит и моя, включая и трусы с носками. Ну вот как к этому относиться? Хорошо то, что обо мне позаботились, и ругаться совсем не хочется, и спасибо им за заботу огромное. А плохо то, что шарились по моим вещам. Просто коробит слегка.
— Вот и царь пришёл наконец-то. Мы уж думали, не дождёмся.
Сами же девочки взяли и поставили в центре зала две скамьи, из тех, что я четыре часа назад расставил вдоль стен. Положили на них лист фанеры так, что получился дастархан, вытащили из кладовой маты, которые я опять же в одиночку туда затаскивал, художественно разбросали их вокруг столика, а сами сейчас пьют чай, вольготно развалившись на этих матах.
— Я сейчас, — говорю и прохожу мимо них в тренерскую, чтобы положить методичку на стол, по дороге кидая быстрый взгляд в раскрытые двери душевой.
Большинство людей обязательно оставило бы за собой лужи воды на полу, натоптало бы грязью в спортзале и в тренерской, разворошило бы стол и шкаф в поисках сухарей и чая и так бы и бросило. А тут просто какая-то стерильная чистота: везде всё