Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов
А теперь выяснилось, что вкус есть у песка. У холода. У ветра, которого в Уэко Мундо не бывает, но который всё-таки сдвигает верхний слой на гребнях и приносит оттуда что-то безымянное. У самой пустоты между барханами, слабый, ровный, ни на что не похожий, и Грим ловил его через щель и не знал, что с ним делать, потому что этот вкус ничего не обещал. Его нельзя было съесть. От него не становилось ни сытнее, ни голоднее. Он просто был, как были тени в чужом мире и как было синее над сделанными стенами: вещь, существующая без всякого отношения к тому, кто её заметил.
Грим поймал себя на том, что стоит и дышит нарочно. Не для дыхания — дыхание шло само, как шло всегда. Он делал вдох глубже, чем требовалось, и держал, и пропускал воздух через трещину медленно, чтобы то, что под маской, успело разобрать. Он стоял посреди голого места, под гвоздём луны, четвероногий, чёрный, носящий на себе кладбище, и втягивал холод, в котором ничего не было, и не мог перестать. Арифметика молчала: ей нечего было считать.
На четвёртый день таймер дошёл до края, и Грим пошёл есть. Тут всё было привычно, и он даже обрадовался привычному. След он взял, обошёл с подветренной, дождался, ударил хвостом. Тварь была средняя, из тех, что живут поодиночке и умирают недорого. Хруст, песок, короткая возня, зубы в сочленении.
Пауза случилась и в этот раз — та самая, лишняя, что завелась у него между «ударил» и «сожрал». Он переждал её, как пережидают судорогу, и сомкнул челюсти. Горячее пошло в горло. Тело приняло, тело взялось усваивать, тело сказало «правильно» — тем глухим довольством, которое не имеет слов и не нуждается в них. Грим ел, и всё было ровно так, как было всегда, и цифры, которые он давно перестал разглядывать, наверняка шевельнулись где-то в углу зрения. А ответа не пришло.
Он стоял над обглоданным и ждал ответа, и ответ не приходил, и Грим впервые за существование не понимал, что именно не сработало. Брюхо было полно. Тяжесть была. Тепло, разошедшееся от середины к лапам, — было. Всё, из чего складывается сытость, сложилось. Но сытость всегда была не только тяжестью: она была ещё и тишиной, тем, что голод, получив своё, замолкал и оставлял его в покое на трое суток.
Голод не замолчал. Он не орал — орать ему было не о чем, брюхо полно. Он сместился. Всю жизнь голод жил у Грима в одном месте, и это место было понятным, и туда клали мясо, и мясо там помещалось. Теперь что-то тянуло в другом. Выше и левее, ближе к лицу, к самой линии, идущей от глазной щели вниз. Оно тянуло не так, как тянет пустое брюхо, и Грим, у которого не было ни одного слова для внутренних вещей, кроме тех, что он выучил у собственного тела, сумел сказать себе только одно: тянет не внутрь.
Всю жизнь голод тянул мир в него. Это и был голод: дыра, у которой края завёрнуты вовнутрь, и всё, что рядом, сползает к ней и пропадает. Так был устроен он, и так были устроены все, кого он ел, и все, кто ел бы его. А это тянуло наружу.
Он проверил. Иначе не умел: если счёт не сошёлся, надо пересчитать, а если пересчёт дал то же, надо взять больше и посчитать снова. Он убил вторую за тот же день, чего не делал никогда, потому что запасаться в пустыне бессмысленно — впрок здесь ничего не идёт. Съел, не чувствуя нужды, через силу, набивая. Тело приняло и это, тело было благодарно, тело работало, как работает всякий, кому дали больше, чем он просил.
Ответа снова не было. Он убил третью, мелкую, невыгодную, из тех, за которыми и гнаться-то стыдно, и доел её всю, до последнего сочленения, и стоял над остатками, тяжёлый, полный до отвращения, и слушал, как в нём тянет всё туда же, наружу, к трещине, и как это не имеет никакого отношения к мясу, которое он в себя положил. И тогда Грим сел на песок, не лёг, а сел, подобрав хвост, и признал то, что признавать не хотел. Еда перестала быть ответом.
Он не сумел бы объяснить, до чего это чудовищно, — некому было объяснять, да и не было у него слов такого размера. Но он это чувствовал всем весом. Вся его жизнь, от первого вдоха с чужими жвалами на хребте, стояла на одном простом устройстве: есть нехватка, есть еда, еда закрывает нехватку. Больше ничего в этом мире не работало наверняка. Стая распалась. Голоса кончились. Лестница уперлась в прочерк. Тот, кто шёл внутри и говорил тускло, растворился и стал им. Всё, за что Грим держался, отвалилось по одному, и оставалась последняя опора, самая грубая, самая надёжная: убей и съешь, и станет лучше.
Стало не лучше. Он сидел на белом песке под мёртвой луной, сытый до тошноты, и в нём тянуло наружу, и он в первый раз в жизни не знал, что делать со своим голодом, потому что тот перестал быть голодом.
Система проступила ночью — если это слово вообще что-нибудь значит там, где луна стоит гвоздём и свет не меняется никогда. Грим лежал на боку, пропуская воздух через щель, и уже почти привык к тому, что мир на вкус ни на что не похож. Он не звал её. Он давно перестал её звать: она выходила теперь редко и только о важном, и в этой редкости было что-то, что Грим уважал, — так уважают того, кто не говорит зря. Скобки повисли в углу узкого зрения, холодные, как всегда.
[Классификация: невозможна]
Грим смотрел на них долго. Отказы её он помнил наизусть. [Запрос отклонён] — это он слышал столько раз, что перестал слышать: так она отвечала на всё, что касалось её самой и его происхождения, и в этом отказе была стена, но стена честная. «Не скажу». За «не скажу» всегда стоит тот, кто знает и молчит, и с таким можно жить: молчащий рядом — всё-таки рядом. Здесь стояло другое.
Невозможна — это было не «не скажу». Это было «нечем». Она не отказывала ему в ответе. У неё не было ответа. Та самая, что всю его жизнь мерила и раскладывала, что ставила буквы, считала пороги, вела вверх по лестнице, называла его цифрой и цифру