Минус - Руслан Евгеньевич Смирнов

Он шёл внутри.

Чужого Грим почуял раньше стаи.

Они шли третий день общей дорогой, и Грим уже различал ритм группы как свой: клюв впереди разведкой, панцирные по флангам, Скол в центре, теперь — после старика — несущий в себе глаза стаи. Грим занял место сбоку и чуть позади Скола, не назначенное, само сложившееся: место того, кто бьёт издали. Серо стаи не имела. Серо была у Грима. За три дня они без слов поняли, чего он стоит, и оставили ему фланг, с которого удобно жечь.

Чужое рейацу легло на чутьё под вечер — с запада. Одиночное, плотное, ранга A. Сильное. И в нём — Грим замер на полушаге — была знакомая нота.

Не сам сигнал. Оттенок. Зазубрина, которую он уже слышал. Так пахнет вещь, которую держал в руках однажды и забыл, а потом взял снова — и тело вспомнило раньше головы.

«Ты его знаешь», сказал третий. Не вопрос. Третий чувствовал в Гриме то, чего Грим ещё не сложил.

Скол просигналил стае: стой. И следом, в Грима отдельно, плотным толчком: враг. старый. Образ-ощущение, спрессованный комок — и Грим разобрал его: этот, с запада, ходил за стаей давно. Конкурент. Чужак, который жрал на их территории, уводил их добычу, дважды дрался со Сколом и дважды уходил недобитым. Кровник. Тот, кого стая искала так же, как он искал стаю.

Чужой не прятался. Шёл прямо на них — через гряду, открыто, не таясь рейацу. Уверенный. Знающий, что их пятеро, а он один, и идущий всё равно. Так идёт либо безумец, либо тот, кто уже считал этот расклад и нашёл в нём выгоду.

Он поднялся на гребень гряды и встал, чёрный на фоне белого песка.

Аджукас. Крупнее Скола, почти с Грима. Тело — сплошное кладбище мутаций, наслоённых гуще, чем у кого-либо, кого Грим видел: чешуи, пластины, шипы, наросты, надёрганные с десятков сожранных, торчащие вразнобой, как трофеи на поясе. Этот жрал всё. Этот не знал зарока. Лиц, безликих — без разбора, и каждое осталось на нём заплаткой.

А на маске — высоко, над провалами глаз, поперёк белой кости —

рубец.

Грим узнал его прежде, чем понял, что узнаёт. Рубец, сросшийся неровно, будто кость рассекли и она схватилась криво. Тот самый. Лицо, которое тянуло ему пустую ладонь в стаде из девяти. Лицо, которому он сказал «не этого». Лицо, ушедшее на запад, не оглядываясь, потому что доверие не оглядывается.

Оно было здесь. На чужой маске. Вросшее в неё заплаткой среди прочих заплаток, как змеиная полоса вросла в бок Грима. Кусок чужого лица, ставший украшением победителя.

Рубец не ушёл на запад в безопасность. Рубец встретил вот это — сильное, всеядное, не знающее зарока. И рубец был сожран. И теперь смотрел на Грима с чужого черепа — не глазами, глаз там не было, просто шрамом, просто меткой, — но Гриму казалось, что смотрит. Что узнаёт. Что говорит беззвучно то единственное, что осталось от двух слов «ты тоже»:

ты отпустил меня умереть.

В груди что-то провалилось. Не дыра — дыра молчала. Что-то выше, в горле, в основании маски. Грим стоял на гряде среди стаи, которая видела перед собой кровника и готовилась к бою, — а видел только рубец. Только лицо, которое пощадил, чтобы оно сдохло на день позже и на чужой манер.

«Вот», сказал бычий, и в нём не было злорадства — была тяжёлая, медленная правота, хуже любого злорадства. «Мы говорили. Помнишь? Доверие — приманка, ладонь — крюк, в этом мире нет своих. Ты отдал тысячу очков, чтобы тварь со шрамом прожила лишний день. И тварь его прожила. А потом её сожрали — потому что в этом мире сжирают всех, кого не сожрал ты сам. Ты не спас его, Грим. Ты передал его другому в пасть».

Грим не возразил. Не мог. Бычий был прав — голоса всегда были правы, в этом и состоял ужас, который Грим понял ещё в стаде из девяти. Милосердие не спасло рубца. Оно только сменило ему пасть. Если бы Грим сожрал его тогда — рубец стал бы голосом в черепе Грима, как старик стал голосом в Сколе. Унесённым. Сохранённым. Не до конца мёртвым. А так — рубец стал заплаткой на твари, которая не помнит съеденных по именам, потому что у твари нет имён, потому что тварь жрёт лица, не спрашивая.

Грим пощадил его — и тем отдал не той пасти.

«Тише», сказал третий. Резко, поперёк бычьего. «Сейчас не время грызть себя. Смотри на врага, не на свою вину. Вина подождёт — она терпеливая. А этот — нет».

Третий был прав иначе, чем бычий. Грим стряхнул оцепенение. Рубец мёртв. Скорбь — потом, если Грим вообще умел скорбеть, если то, что провалилось в горле, было скорбью, а не чем-то ещё. Сейчас — кровник на гряде. Сейчас — стая, ждущая его серо.

Чужой толкнул в них сигнал. Не «ты тоже». Не пустая ладонь. Грим разобрал и похолодел: это был тот же язык, что у рубца, у Скола, у всех проснувшихся, — но извращённый, вывернутый. Чужой не предлагал. Чужой приглашал к столу. Пятеро — это много мяса. Много очков. Много новых заплаток. Он шёл на пятерых один, потому что считал их не врагами, а порциями. Этот не искал стаю, чтобы не быть съеденным. Этот стал так силён, пожирая без разбора, что стая для него — просто плотный обед.

И Грим понял, на что смотрит. На себя — каким мог бы стать. На Грима, который не закрыл бы пасть тогда, в стаде из девяти. На Грима без зарока. Существо, для которого каждое лицо — еда, и оттого носящее на себе все лица сразу и не помнящее ни одного.

Зеркало. Снова зеркало — но не то, что тянуло ладонь. Это зеркало показывало не «ты не один». Оно показывало: вот куда ведёт голод, если не сказать ему «нет».

Скол просигналил атаку.

Клюв сорвался первым — размытой полосой, заходя со спины. Панцирные с флангов, тяжёлые, неотвратимые. Скол в лоб, неся в себе глаза старика, расставляя стаю на ходу. А Грим —

Грим уже копил.

Не на секунду. Не на четыре. Он раскрыл пасть в тот самый миг, когда Скол толкнул «атаку», и энергия