Генри Олди - Дитя Ойкумены

Из разреза к девочке вылезал Ужас.

Ужас походил на кашу из радуги. Такую Регина рисовала неделю назад. Только эта радуга была черная – много-много разного черного! – и склизкая, и глаза у нее не моргали, а пялились на Регину (здравствуй, девочка…), и делались всё больше. Регина зажмурилась, вслепую отмахнулась ножиком – и Ужас накрыл ее ледяной горой.

…на холодном блестящем столе. Над столом – древний доктор с ножиком. Ножик большущий, а белый халат – в красных пятнах. «Я здоровая! Не надо меня резать!» – но голоса нет, и даже дышать плохо получается. Слезть со стола? Руки привязаны. Ноги привязаны. Доктор улыбается всё шире и шире. Зубы у него острые, как у акулы, и в три ряда. Во второй руке доктор держит огромную вилку. Он не собирается лечить! Он хочет есть!

Острие коснулось живота. Регина завизжала…

– Замолчи сейчас же!

Голос у мамы резкий и злой.

– Ты плохая девочка! Ты мешаешь мне работать. Ты мешаешь папе спать. Ты не учишься и не слушаешься. Нам такая девочка не нужна! Мы от тебя отказываемся. А вместо тебя возьмем Труди Шпильман – она хорошая.

Одна-одинешенька. И дверь захлопнулась. Надо прижать ладошку к идентификатору! Нет, хитрая дверь не открывается.

– Это я, Регина! Пустите меня домой!

– В доступе отказано, – ядовитым голосом Труди отвечает информателла. – Ты здесь больше не живешь, плохая девочка. Уходи! Или я вызову полицию…

Вой сирен. Приближается. Сейчас полицейские арестуют плохую девочку и посадят в тюрьму…

…со всех сторон к кораблю летели злые флуктуации. Папа палил в них из плазматора, но это не помогало. Флуктуаций было очень много. Они обсели корабль, как осы – сладкую булку, и принялись его грызть. В боку «Громобоя» открылась рваная дыра, через нее в рубку просунулись щупальца и утащили папу. Регина уцепилась за папину ногу. Ее тоже выволокло наружу, прямо в черный-пречерный космос, где не было ни одной, даже самой завалящей звездочки…

В красный сенсор коммуникатора Линда попала лишь с третьего раза. Руки девочки отчаянно дрожали.

– Помогите! Скорее! Дядя Фердинанд! Мы здесь, у пруда!..

Жену капитан ван Фрассен нашел возле 4-го корпуса. Здесь размещались кафедры двух факультетов: иерологии, науки о социальной иерархии, и этнодицеи – науки о правах народов. Символично, подумал капитан, вспомнив разговор с охранником. Дважды символично, если приплюсовать еще и разговор с адмиралом. Ладно, отложим символы до лучших времен. Он шагнул вперед, вынимая из-за спины букет астр, приготовленный заранее…

…и задохнулся от горькой нежности.

Полчаса назад начался дождь. Анна-Мария, раскрыв силовой зонтик, стояла возле клумбы с ноготками, шалфеем и махровым гравилатом. Флюоресцирующий купол работал в «поясном» режиме. К ногам графини подтекали робкие струйки, облизывая каблучки туфель. Клумба напоминала тлеющее пепелище, оставшееся на месте родного дома: Анна-Мария ван Фрассен – погорелицу, которой негде укрыться от ливня.

Печаль в коконе, подумал капитан. Что вылупится? Эй, брат, да ты поэт! Нельзя, чтобы об этом пронюхал дядя Фриц. Поэтов в академии Генерального штаба едят без хлеба.

– Извини, – он нырнул под зонтик. – Задержался.

Силовое поле, среагировав на тепло человеческого тела, расширило защитный объем «на двоих» – и вновь замерцало.

– Нет тебе прощения, – с вялой улыбкой ответила Анна-Мария. – Ты пришел на семь минут раньше. Ты врешь, чтобы сделать мне приятное. Ничего нет лучше виноватого мужа, согласного каяться.

Приняв букет, она зарылась в астры лицом.

– Со мной связывался дядя Фриц. Я зачислен в академию. Но пока это секрет.

– Тоже мне секрет! Дядя Фриц болтлив, как сорока. Я знала это утром.

– И не сказала мне? Первой?!

– Я что, самоубийца? Дядя предупредил, что болтушек он пускает на плазму для бортовых батарей флагмана «Отчаянный».

– Есть такой флагман?

– Наверное, есть. Если болтушки еще не завоевали человечество – должен быть.

Мимо пробежала стайка аспирантов. Здороваясь с графиней, они тщетно пытались напустить на себя серьезный, приличествующий истинным кавалерам вид. Девицы зашушукались, обсуждая мужские стати капитана.

– Гордись, – Анна-Мария сделалась копией адмирала Рейнеке, только без командного баса. – Ты кумир. Девчонки просто диву даются. Старая карга оторвала такого муженька! Каждая юбка рассчитывает увести тебя лунной ночью.

– Ты не старая.

– Разумеется. И не карга. Когда я действительно состарюсь, я буду королевой этносоциологии. И стану трезвонить на всех углах, какая я, в сущности, молоденькая, – она вздохнула. – На самом деле я очень боюсь старости, Тео. И знаешь, что еще, Тео? Я боюсь ее.

Он не понял.

– Кого?

– Нашу дочь. Я очень боюсь нашу дочь.

С минуту, если не больше, ван Фрассен не знал, что ответить.

– Вот и молчи, – Анна-Мария сменила одну улыбку на другую: вялую на измученную. Как ни странно, лицо графини помолодело. Капитан почувствовал себя опытным, пожилым опекуном, успокаивающим юную воспитанницу. – Они все поздравляют меня, Тео. Наперегонки; наперебой. Коллеги, студенты; деканы. Ректор, и тот отметился. Вы родили кусок золота, говорят они. И начинают расспрашивать. А глазки-то горят, слюнки-то текут! Словно они подсматривают в замочную скважину…

– Спрашивают? О чем?

– О Регине. Как она вела себя раньше? Была ли особенной? Не замечала ли я за ней чего-нибудь этакого? В чем проявлялся ее талант? Знаю ли я, каков процент телепатов в отношении к населению Ойкумены? Понимаю ли я, какое это счастье? Да, отвечаю я. Понимаю. А они всё спрашивают, спрашивают… Да, киваю я. Да, я родила кусок золота. Золото давным-давно перестало быть мерилом ценности. Но какое это имеет значение? Я родила живой кусок золота, Тео. Я боюсь.

Ты сошла с ума, хотел сказать капитан. Но вместо этого сказал:

– Ты устала. Эти дни, эти сумасшедшие дни… Мы привыкнем.

– Нет. Я не привыкну. Знаешь, как люди боятся пауков? Крошечный, безобидный паучок; плюнь, и сдох. А человека бросает в пот. Иррациональный, не имеющий обоснований страх. Точно так же я боюсь Регину. Меня приучили, что наука – истинный путь человека. Наука, а не причуды эволюции. Если медик выращивает больному, пострадавшему в аварии, новую руку взамен оторванной – это наука. Если же вехден, уроженец Тира или Фравардина, путем тысячи физиологических ограничений накапливает в животе – или где он его накапливает? – «живой огонь», желая зарядить аккумулятор… Это не человек, Тео. Это насекомое, член улья. Пчела приносит мед, вехден – энергию. Его способ существования можно исследовать, но нельзя ему следовать. Я неполиткорректна, да?