Змееловы из Парансана - Ася Фуллер

Минхи искал пульс на тонкой шее с черными линиями вен.

– Теплеет, майор, – произнес он ошарашенно, отдернув руку, как от огня.

Кожа утопленницы медленно розовела. Губы разомкнулись, и из них вытекла струйка воды.

– Земные пророки явили чудо! – воскликнул кто-то из погранцов, и остальные радостно завопили в ответ.

Девчонка закашлялась, выплевывая воду, и разомкнулись воспаленные глаза.

Двадцать лет спустя

Будка стояла у самого склона. Кругом лежал снег, такой белый и искристый, что у Риви заслезился глаз. Наверху виднелись елки – злые, будто утренние дозорные, – верхушками подпирающие глянцевое голубое небо.

– Ну скажите, хорошо ведь у нас на Севере-то, лейтенант? – пробасил пограничник. – Даже воздух другой. Не то что на Юге вашем.

Окошко в будке было высоко, над макушкой Риви. Он мог видеть только кусок серого ханбока и волосатую руку, листающую его документы: бумагу Южной погранслужбы с печатью об увольнении, приписное на реджийском и паспорт с отметкой о римском гражданстве.

Поэтому и приходилось смотреть ниже – на росчерк огромных, продравших железо когтей на стене будки. Слева на снегу странным узором застыли брызги крови. Неизвестная птица, с коротким криком бросившись в сугроб, вытащила трофей, по виду – кишки.

– На Севере? Хорошо, – сказал Риви, задумчиво проводив птицу взглядом.

Из окна высунулась рука с документами. Риви кое-как удержал приписное и сунул в нагрудный карман, где перекатывались два бутылька граппы. Башка кружилась. Граппа покалывала на кончике языка.

– Только вот козлов у меня совсем нету, лейтенант. Пятерых наши вчера забрали, а троих сожрали, падлы. На козле бы вмиг до Парансана домчали.

– Я пешком, – процедил Риви, со злостью подумав про мокрые ноги и лысый китель.

– Да уж я-то про вас слышал, лейтенант. – Вслед за рукой высунулась квадратная голова, и на Риви уставились глаза-щелки. – Вам-то эти падлы не страшны. Вам-то до Парансана дойти – легче легкого.

– Как два пальца, – согласился Риви, подняв криво заштопанную правую руку с чудом уцелевшими указательным и большим.

Пограничник замер, потом огладил концы усов, болтающиеся у самого подбородка, и загоготал.

«Похоже, у них так не говорят», – подумал Риви.

– Вы уж простите, лейтенант. Вы на северном так шпарите. Но акцент и словечки эти ваши… Будто все детство в Шэне со шпаной провели. И глаза еще. В смысле… глаз.

– Глаза?

– Извините, лейтенант Риви. Хотел сказать – северные глаза, только и всего.

– Северные. Как есть.

– А волосы… Как такой цвет на Юге называется – ржавый?

– На реджийском – марроне-россо.

– Длинные бы вам, лейтенант, да почернее. И будете прям типичный северянин, – закивал пограничник, уверенный, что делает комплимент.

– Дед с Севера был, в него пошел, – выдал Риви годами отработанное вранье.

Хотя, может, и не вранье, поди разбери. Оставляя семилетнего сына у ворот военной школы, мать как-то забыла поговорить об их славной родословной.

– Так, значит, в Парансан – на родину деда?

Вот же привязался.

– Именно. Помолиться за предков в храме земного пророка Донсу, – смиренно произнес Риви, задрав голову к небу.

Хитрая птица сидела на елке и поклевывала кишки.

– Дело благое, лейтенант. У нас тут края суровые, но честные. А уж лучше нашего командира нигде нет – хоть на Севере, хоть на Юге.

При упоминании командира Риви оживился.

– Скажите, а командир с Южного материка? – спросил он будто невзначай. – Как там его фамилия…

– Фрост. Ну, история долгая.

– А то, что он остановил нападение на город, – правда? – перебил Риви.

– Абсолютная, лейтенант, – усатый пограничник заулыбался. – А то мне не знать.

«Любопытно, любопытно», – подумал Риви. Может, командиру с южной фамилией будет плевать на такую ерунду, как съеденные пальцы и убитое змеиным ядом зрение?

Риви кивнул на прощание и направился по заснеженной дорожке вверх, в гору.

– Стойте, лейтенант.

– А?

– Вы это, потише. Земля-то дрожит, раз в час примерно. Нехорошо. Да хранят вас пророки.

– Аминь, – хмыкнул Риви, и пограничник удивленно моргнул.

Похоже, и это на Севере не говорят. Что за люди.

Солнце потихоньку начинало припекать. Воздух тут и правда был другой – звенящий, горький, как стопка ледяной граппы в жару. Утопая сапогами в снегу, Риви поднимался выше. Наконец впереди показалась очередная гора, а под ней дома, сдавленные обручем городской стены.

«Сан» – «гора», так говорят северяне. «Парансан» – «синяя гора».

– Ни черта не синяя, серая, – сказал Риви сам себе, отдышавшись.

Голос в абсолютной тишине прозвучал странно и гулко. От ветра вздрогнули острые елочные верхушки, скрипнул под ногами снег.

– Серая гора! – закричал Риви.

– …ра, – ответило эхо.

– Ха, – сказал Риви.

Почему-то стало радостно и легко – и Риви удивился. Странно. Последние дни его сжирало одно лишь чувство вины. Радости он не испытывал с битвы за Реджо. И, поддавшись порыву, Риви загорланил народную песню, что любили в его деревне. Мотив он не помнил, слов – тоже, поэтому пел как придется:

– Счастье! За руки держась, далеко идти! Счастье! Счастье!

– …частье, частье, – подпевало эхо.

Тут земля дрогнула и замерла. Потом еще раз дрогнула и еще раз замерла. Откуда-то сверху посыпались мелкие камешки, качнулись туда-сюда елки, и вновь стало тихо. Риви замолчал, прислушался. Пронесло будто бы.

Но нет. Слева в скалах, меж деревьев и снега, показалось пятнистое тело. Риви нащупал на поясе кинжал, вытащил его, едва удерживая двумя пальцами. Тварь двигалась быстро – быстрее тех, что на Юге, – и уже секунд через десять стояла перед ним на задних лапах, показывая два ряда ядовитых зубов и синий раздвоенный язык. Эта была здоровая – в три человеческих роста, в то время как южные едва доходили до двух.

Риви сделал шаг назад и тут же потерял равновесие – тварь выгнула спину и выбила оружие у него из рук, легко, будто тонкую ветку. Разверзлась громадная пасть, способная поглотить хоть человека, хоть целую корову. Раздвоенный язык сомкнулся вокруг грудной клетки Риви. Он знал: начнешь дергаться – переломает ребра, а потом сожрет. Нужно попытаться выскользнуть из хватки и выпрыгнуть в сугроб – так, может, и не сдохнешь.

Риви пригнул голову от клыков, попытался освободить руку – не смог. Хватка жилистого языка не ослабевала, грудь сдавливало только сильнее. Красное горло твари было все ближе, запах тухлятины проникал в ноздри.

«А может, и сдохну», – подумал Риви и удивился, что