Северная сага. Медвежья доля - Вячеслав Калинин

Олег подошел к молодому правителю, положил руку ему на плечо.

— Сурово, — сказал он.

— Справедливо, — ответил Гостомысл. — Позор на моей дружине — позор на мне. А я не привык позориться.

Он посмотрел на Эйвинда, который все еще стоял в кругу, опустив меч.

— Ты хорошо бился, воин, — сказал он. — Быстро, умно, без злобы. Не убил, когда мог. За это тебе почет!

Эйвинд слегка поклонился.

— Спасибо, князь.

Пир продолжился в тот же день, с той же прежней безудержной веселостью, но гости стали немного тише и осторожнее в словах. Гостомысл, прогнав опозорившего себя дружинника, сидел рядом с Олегом и говорил о союзе, о торговых путях, о том, как лучше защищать северные земли от общих врагов. Кровь, пролитая утром на снегу, словно скрепила их договор крепче всяких грамот и клятв.

Эйвинд сидел за столом Ратибора и пил мед маленькими глотками. Товарищи хлопали его по плечу, хвалили за смелость и умение, но он был не весел.

— Чего не радуешься? — спросил его Аудульф.

— Нечему радоваться, — ответил Эйвинд. — Человека из дружины выгнали, из-за меня.

— Из-за его поганого языка, — поправил Сергей. — Не ты за него слова говорил. Не ты позорил своего князя. Все, что случилось — на его собственной совести.

— Может, и так, — вздохнул Эйвинд. — А все равно тяжело…

Ратибор, сидевший рядом, молча поднял кубок. Товарищи подхватили. За здоровье победителя пили, но без обычного шума и гама. Свадьба продолжалась, и впереди были еще многие дни пиров и гуляний, но этот день — день крови и позора — запомнился всем надолго.

Олег, оглядывая зал, видел, как сидят его гости, и знал — этот случай укрепил его союз с Гостомыслом. Кровь, пролитая на поединке, смыла старые недомолвки и показала, что и полоцкий князь, и ладожский правитель умеют держать слово и ценить честь выше сиюминутной выгоды.

А Мокша, изгнанный из дружины, побрел на север, держась подальше от больших дорог. Никто не знал, куда он подался, да и не слишком много было охотников об этом вспоминать. Может, и зря…

Спустя две седмицы, когда все приглашенные гости разъехались, Олег собрал военный совет. Но не в княжеской горнице, а по-простому, по-дружески — в усадьбе воеводы Ратибора, а конкретно — в его бане.

Пар в той мыльне стоял плотный, хоть топор вешай. Густой, удушливый, он клубился под низким потолком, застилая свет от небольшого, но очень дорогого, слюдяного оконца, расположенного почти под самым потолком, и заставляя дрожать огоньки нескольких жировых светильников и лучин, воткнутых в кованые светцы́2. Воздух, горячий, как дыхание дракона, со свистом врывался в легкие, смешиваясь с терпким духом распаренного березового листа, разомлевшего дерева и слабенького хмельного меда, которым здесь же, прямо в парилке, утоляли первую жажду.

Внизу, у самой двери, сидел тот, кого здесь теперь все чаще называли князем. Конунг Хельги Скогатт, он же Олег, с чьей-то легкой руки прозванный Вещим. Он был высок, мощно сложен, и, казалось, жар действовал на него иначе, чем на остальных. Пока нурманны с варягами пылали, как головешки, князь оставался спокойным, даже бледным. Только острый, как лезвие секиры, взгляд серых глаз блестел из-под намокших светлых прядей. Олег не парился с остервенением, он впитывал жар, словно мудрый змей, греющийся на камне, раздумывая о чем-то своем, далеком от этого веселья. Время от времени он принимал из рук Беляя жбан с напитком, делал маленький глоток и возвращал обратно, ни слова не говоря.

На верхнем полке, вознесшись едва ли не под самую кровлю, восседал ярл Храфн Черный Ворон, он же Горазд, Серж, просто Сергей и еще много кто. Тело его, поджарое и мускулистое, сейчас побагровело, как вареный рак, а отросшие к зиме черные волосы цвета воронова крыла, намокнув, прилипли к спине и плечам, словно крылья одноименной птицы.

Ярл блаженно потянулся, хрустнув всеми суставами, ловко спрыгнул вниз, шумно, со свистом, втянул ноздрями воздух и, закатив глаза от удовольствия, плеснул на каменку порцией кваса, щедро приправленного мятой.

— А-а-а-а-а! Вот это дар богов! — взревел он, и его рык потонул в общем одобрительном гомоне. — Ратибор, друг мой, это лучше, чем мед в чертогах Праотца! Жар пробирает до самых костей, выгоняет всю хворь и мерзкую сырость, которой я вдоволь нахватался в дремучей Англии!

Радушный хозяин, Ратибор Белый Кречет, широкоплечий, с русыми волосами, забранными в хвост, чтобы не мешались, лишь усмехнулся в усы. Он, привычный к такому пару, сидел пониже, лениво похлестывая себя веником по груди и плечам. Тело его, налитое силой настоящего воина, лоснилось от пота.

— То ли еще будет, ярл! — ответил он на чистом нурманнском наречии, в котором, впрочем, уже отчетливо слышалась полоцкая певучесть, приобретенный говор от долгого проживания в этой языковой среде. — Сейчас мы добавим жару, а потом Беляй окунет вас в прорубь. Там-то вы и вспомните, как зовут всех холодных нурманнских великанш!

При упоминании проруби могучий ярл Сигурд по прозвищу Бочка Мëда, занимавший собой добрую половину среднего полка, издал звук, похожий на испуганное мычание молодого бычка. Его рыжая борода намокла и торчала во все стороны, а рельефные, слегка обросшие жирком, мышцы живота колыхались от тяжелого дыхания.

— О-о-о, нет, — простонал он на том же языке, — я лучше еще посижу здесь. Море и так холодило меня всю жизнь. Я хочу, чтобы мои старые кости как следует пропарились, а то от одной мысли о проруби мои ноги дрожат! Гуннар, плесни-ка еще нектара на камни!

Молчаливый ярл Гуннар Волчий Клык, сидевший у входа и больше любивший наблюдать за ритуалом, чем участвовать в нем в полную силу, плеснул еще малый ковшик кваса на камни. Пар рванул вверх с новым яростным шипением, обжигая пятки тем, кто сидел наверху. Хевдинг Магни, самый молодой из присутствующих, но уже не менее славный, взвизгнул и поджал ноги, но тут же получил от ярла Харальда Вигге шутливый подзатыльник веником.

— Терпи, волчонок! — гаркнул ярл. — Или ты хочешь, чтобы на тебе, как на старом мече, остались зазубрины? Огонь и жар выжигают слабость!

В углу, на лавке, где было чуть прохладнее, сидели побратимы Ратибора — ульфхеднары Аудульф и Беляй. Аудульф,