Период полураспада - Алексей Иванович Гришин

Резня, сожжения, ритуальные убийства не прекращались ни на минуту; вопли и мольбы о пощаде раздавались из каждого угла его небольшого провинциального городка. Не было никаких эдиктов, ни враждующих сторон — никто не хотел их поработить или освободить, никто не приходил за едой или припасами. В одночасье распалось королевство, а с ним исчезли и люди, готовые защищать старый порядок. А новый даже и не пытались построить. Резня продолжалась слишком долго, чтобы хоть кто-то из её участников понял, что разожгло в их сердцах факелы ярости. А потом город запылал. Обжигающие языки алого пламени навсегда отпечатались в сознании мальчика как символ ужаса и боли, которую он пережил. Хенрика нашли на окраине пепелища — запачканного сажей, покрытого морщинами, с седыми прядями у висков. Нашли такие же беженцы, проходившие мимо в поисках покоя и лучшей жизни.

Рахат был небольшим городком на самой южной границе империи Эльм. Большей частью он раскинулся на цепи горных хребтов узкой вязью, тянущейся к северу, повторяя образ извивающейся пустынной кобры.

Двойные крепостные стены с запада и востока защищали город от набегов бедуинов. Они были плохо организованы — вечно делили власть и норовили перебить друг друга — и к тому же слабо вооружены, поэтому всерьёз угрожать городу не могли. Стражники западных и восточных ворот большую часть дня прятались от палящего солнца в прохладных караулках, попивая шнапс, а вечерами резались в мехен, забывая о патрулях. Но бедуины всё равно безвылазно сидели в пустыне — сложно представить, кто ещё способен там выживать.

Гораздо большую опасность представляли морские пираты. Их двухмачтовые бриги безжалостно охотились на одинокие торговые суда, грабили их, а команды уводили в рабство. Правда, в заливе Рахат пиратов встречалось немного — морская торговля здесь была скудной. Лишь год назад наместник издал эдикт, расширяющий возможности частных артелей в морской торговле; до того монополия принадлежала столичным гильдейским кланам.

Главной торговой артерией, соединяющей город с имперским трактом, были «глаза змеи» — северные ворота. Их начальник, возможно, самый твёрдый и неподкупный человек во всей империи, негласно дал им это имя. Скрупулёзные досмотры грузов сводили на нет любую попытку провезти контрабанду. Даже малейший намек на звонкую монету — и следовало дознание в крепости, которое могло затянуться на два десятка дней. В его подчинении находилась часть элитной стражи города: он лично отбирал кандидатов, тренировал их, уводил в пустыню, проверяя выносливость и силу воли. Возвращались не все. На рассвете в квартале у северных ворот можно было услышать протяжные всхлипы — то ли провинившихся стражников, то ли контрабандистов. Торговцы, регулярно проходившие этим маршрутом, поговаривали, что начальник ворот подчиняется напрямую Секретной коллегии. И даже сам наместник не способен на него повлиять. Северный имперский тракт, соединяющий город с «большой землей», регулярно патрулировали гвардейцы. Каждые две лиги были оборудованы стоянки с источниками воды и подземными хранилищами для товаров.

Империя вложила большое количество средств в этот маршрут и хотела отдачи каждой золотой монеты.

Палящее солнце сопровождало почти большую часть времени жизни города, поэтому жители старались лишний раз не выходить на улицу. В каждом квартале возвышались невысокие квадратные башни с углублениями, улавливающими проносившийся ветер и направляющими его вниз, в узкие улочки. В любое время дня и ночи самым оживлённым местом всегда оставался базар Талун. Торговцы натянули над рядами светлые тенты, вырыли дополнительные колодцы — и поток зевак не иссякал. Даже завсегдатаи удивлялись, как динамично живет базар: стоило прибыть обозу с северного тракта, и лавки преображались. Неизменными оставались лишь два явления — запах свежесваренного кофе и музыка. Кофе продавал едва ли не каждый второй лавочник, независимо от товара. Особый сорт выращивали только на восточной окраине, и у каждой семьи хранился свой секрет обжарки. А музыка — лёгкие барабанные ритмы и переливы флейты — ловко вплетались в хаос общего гула. Причём на всём базаре нельзя было услышать дважды одну и ту же мелодию или ритм музыкального тандема. Торговцы платили музыкантам щедро, зная: это привлекает покупателей.

Портовый район служил пристанищем для отпетых отбросов общества. Здесь сколачивались банды, кошмарившие чужаков. Своих они тоже не жалели — плата за «крышу» могла достигать немыслимых размеров, но жизнь хотя бы оставляли. Что нельзя сказать о чужаках: их нередко находили с ножевыми ранениями в сточных канавах. Из-за скудной морской торговли работы в порту почти не было, зато кабаков, торгующих красной глиной, хватало сполна. Городские власти уже давно прекратили попытки наведения порядка, ограничиваясь сбором налогов и редкими показательными рейдами в трущобы.

Жилой район был ничем не примечательным районом города, состоящий из аккуратных одно- и двухэтажных домиков из глины и известняка, плотно прилепившихся друг к другу. Ремесленный же, как и полагается, располагался подальше от центра и Верхнего города. Единственное, что выделяло его — огромная кожевенная мануфактура «Сахм», занимавшая пятую часть района. Она стояла на второй по высоте возвышенности, откуда открывался вид на уходящий за горизонт Верхний город. Продукция мануфактуры была дорога — простым горожанам не по карману, — поэтому почти всё уходило в столицу по северному тракту и далее расходилось по континенту. Лишь малая часть оседала в Верхнем городе.

Погружённый в раздумья, Хенрик, сам того не осознавая, обнаружил, что дошёл до трактира Оласа, расположенного как раз на границе жилого и ремесленного районов. Трактир стоял в лучшем, для такого заведения, месте — большинство ремесленников в начале и конце дня проходили мимо, так что в эти часы здесь было не протолкнуться. Олас давно мечтал расшириться, но кладка не позволяла: нужен был особый известняк, чтобы совместить конструкции и упростить стыковку.

Первые отголоски багрового солнца начинали заходить за горизонт. Приоткрыв тканевую дверь и пригнувшись, Хенрик вошёл в трактир, коротко кивнув Оласу. Народу было столько, что он не сразу разглядел, кому Олас наливает своё фирменное вино. Протиснувшись сквозь толпу, Хенрик добрался до стойки.

— Не пей эту бурду, если не хочешь завтра поджариться на солнце где-нибудь на финиковой плантации. Она унесёт тебя туда, откуда сам не выберешься, — начал было поучать Хенрик случайного любителя вина.

— Рад, что ты жив, Хенрик… — с явным равнодушием ответил Олас.

— Шестьсот девяносто семь, шестьсот девяносто восемь … семьсот один. Вот он! Левый проход. Надо пометить.

Жилистая, сухая рука опустилась почти до основания сводчатого тоннеля в поисках душистого зелёного мха. Покопавшись несколько мгновений у холодной стены, она нащупала несколько маленьких пучков и