Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

— А что за шишки, где растут? — обрадовался Валера. — Наколдовать можно?

— Чтоб тебя бесы в сраку на столетней сосне вертели, — отвечал Засада-Серебряник.

— Какое тупое проклятие. Чтоб тебя, дедушка, блохи живьём сожрали. Чтоб на тебя рысь насрала, чтоб медведь тобой жопу вытирал, чтоб...

— Хватит! Хватит! Прекратите ругаться! Мы хотим спастись, — вмешался Денис и обратился к волчьему пастырю: — Помоги нам, Засада-Серебряник, а мы поможем тебе. Вместе и выберемся.

Просыпаться было тяжело, больно, голову всё время клонило набок, дёргались пальцы ног, а руки, казалось, были словно нарочно сцеплены в замок и находились где-то в районе затылка. Афоня находился в сонном параличе, стонал, хрипел, а над ним с громким жужжанием нависали две тёмные и страшные фигуры, которые общались между собой по рации. Ему чудилось, будто бы он в больничном корпусе Восьмого отдела, лежит на операционном столе, а над ним ставят какие-то противоестественные опыты.

— Фёдор Михайлович, я вас предупреждал: нельзя использовать списанный мнемограф. Приём.

— А где я вам новый возьму, Леонид Исакович? Может, магазин мне подскажете? Приём.

— Ну вы же видите, у него слюна капает. Выводите его из пограничного состояния, используйте стимуляторы. Приём.

— Ну... Слюна не пена... Покапает и перестанет, а от стимуляторов может и приступ эпилепсии крякнуть. Возись потом с ним. Увеличиваю напряжение на два вольта. Приём.

— На один вольт! Приём! Осторожнее — старая вы калоша!

— Заткнись, ссыкло! Я сто раз так делал!

— Ха-а-а-а... — захрипел Афоня, дёргаясь от невыносимой боли. Он словно наяву увидел, как две тёмные фигуры прижали его к койке своими отростками, ощутил тяжесть, услышал в ушах скрежетание и хрипы, а затем его вдавили в ложе, и он полетел в пропасть. В ушах засвистело. Накатил дикий страх. Афоня закричал:

— Мама! Мамочка!

И вдруг очнулся. В первую секунду ему подумалось, что он умер и попал в чистилище, настолько кругом всё было белым и стерильным. Все эти стены, потолок, лампы дневного света и две фигуры перед ним в белоснежных скафандрах с защитой от гамма-лучей. Каких ещё гамма-лучей?

Афоня перевёл взгляд на себя и обнаружил, что лежит на больничной койке, одетый в старомодную пижаму, поверх которой была пахнущая нафталином распашонка с свинцовыми вставками. Облучали. Всё ясно. Вон и датчики на присосках по всему телу. Машинально скосив глаза, он заметил край шлема и насторожился ещё сильнее, вспомнив, что чудища из кошмара говорили про мнемограф. Ведь если эта модель из старых, самых первых, то у него точно будет рак мозга.

Увидев, что пациент зашевелился, космонавты оживились, и тот, что стоял справа от койки, начал снимать с себя гермошлем. Опознав в нём Достоевского, парень обречённо застонал и принялся потихоньку освобождаться от датчиков.

— С возвращением, Афанасий, — поприветствовал его Фёдор Михайлович.

— Да ну вас к чёрту. Говорите уж честно: сколько мне осталось? — сонным голосом пробурчал тот.

— Вы из-за шлема переживаете? Смею вас уверить, штука надёжная, в космосе была.

— Чё вы мне этим космосом... Сами-то скафандры напялили, а мне досталась свинцовая занавеска.

Стоявший слева молча подошёл к койке и сунул под нос Афоне импортный японский дозиметр.

— Два микрозиверта в час, — прожужжал он. — Ничего страшного. Рекомендую часик посидеть возле статуи богини, и всё пройдёт.

— Какой ещё статуи... Ах да.

Афоня наморщил лоб, вспоминая.

— Я читал книгу... Нет, это не книга. Неписаная рукопись. Там было про двух современников, оказавшихся в прошлом, и каракат там был, один из трёх, который проник в спецхран. Это что, мне приснилось? Тогда на кой чёрт мнемограф? Он нужен для манипуляций с памятью. Вы мне память стёрли? Зачем? Почему я тогда помню про двух студентов? Их зовут Валера и Денис. Они в плену у... Так и не понял, у кого, но с ними старик из потомков титанов. Волчий пастырь. Я и кличку запомнил — «Засада-Серебряник». Ерунда какая-то получается.

Космонавт, услышав эти слова, повернулся к Достоевскому и с неодобрением прожужжал:

— Я говорил: туфта ваш мнемограф. Не работает чистка памяти, а вы тащите в спецхран что попало, как Плюшкин.

— А по-моему, вы наговариваете на нашу молодёжь, Леонид Исакович, — отозвался пенсионер самым беспечным тоном. — Вечно их обзываете. То рукожопами, то коновалами, а он, смотри, сразу понял, о чём речь и зачем нужен мнемограф. Ну-ка, Афоня, — зачем нужен этот инструмент в твоём случае, если ты Неписаную рукопись читал? Вспоминай.

Парень снова принялся морщить лоб.

— Если не для чистки памяти, то для копирования воспоминаний с целью последующего использования при чтении рукописи, — предположил он. — Фиксатор Костомарова — это робот на дистанционном управлении. Если загрузить в него воспоминания, то теоретически мы можем продолжить чтение с того места, где закончили. Если же после меня продолжит читать другой человек, то, скорее всего, он начнёт с иного, случайного места. Это из лекций всё того же Костомарова... Эм...

— Леонида Исаковича, — подсказал космонавт, который так и не снял гермошлем.

— Ага.

— Что «ага»? Вы ещё забыли моё звание и должность, как-то неприлично с вашей стороны, знаете ли... — обиженно зажужжал скафандр.

Достоевский, не обращая внимания на брюзжание своего коллеги, помог Афоне освободиться от шлема и датчиков, после чего поинтересовался о его самочувствии. Парень осторожно поднялся с койки. Ноги подкашивались. Накатила слабость, как после сдачи крови, и ему пришлось сказать, что лучше он ещё немного посидит. После всего пережитого нужно собраться с мыслями.

— Ничего страшного, — успокаивал его пенсионер. — Это пройдёт. Но твои воспоминания необходимы нам до зарезу, понимаешь?

— Угу, — ощупывая голову, отозвался тот. — Читать должен был только один. Нельзя нарушать порядок. Да ещё и каракат её трогал.

Он покосился на шлем-мнемограф, лежавший возле него на подушке, увидел на задней части шильдик с датой — «1956 г.» — и помрачнел. А его точно не обманули? И на какой же носитель были скопированы воспоминания? Действительно, рухлядь.

— На рубин записали, — подтвердил его мысли Достоевский. — У меня ещё остались в запаснике.

— Один такой рубин стоит как целая лаборатория, оснащённая по последнему слову техники, — обиженно зажужжал Костомаров, так и не пожелавший снять шлем. — Скотские условия предоставляете, Фёдор Михайлович. Всё-то