Инквизитор. Охотник на попаданцев 5 [СИ] - Миф Базаров

— Тяжёлый, — сказал Моисеев, ставя его на верстак. — Я его два раза перекладывал, когда верстак двигали.

Я подошёл, присмотрелся: замок был утоплен в крышку заподлицо. Простая скважина, а по краю — четыре мелких клейма, выбитых на металле.

Захар наклонился, посмотрел и присвистнул.

— Такой не взломаешь. Если ключа нет, то всё, что внутри, сгорит, — сказал Гена. — Где у кэпа был ключ, я не знаю.

Я достал из кармана связку.

Третий ключ на кольце.

Ключ вошёл.

Повернуть ключ я не успел: створка ворот скрипнула, и в проём заглянула невысокая круглая женщина в платке. Я узнал её: это была Клавдия Петровна Моисеева. До этого я видел её один раз, на причале, когда она провожала Гену в «Братск» с корзинами пирогов и отчитывала его, не повышая голоса. Сейчас она держалась рукой за створку, и платок на голове съехал набок.

— Гена! — она шагнула внутрь. — Пароход в три дня пришёл, я на причале узнала, что ты уже здесь. Ужин уже третий раз грею, а ты тут…

Договаривать она не стала. Взгляд прошёл по мастерской и остановился сначала на мне. В глазах блеснула искра узнавания, и женщина уже было открыла рот поздороваться, но глаза опустились на плащ и округлились. На причале Клавдия сама спросила, не из ордена ли я, но тогда плащ лежал на ящиках, а теперь висел у меня на плечах, и следом она нашла второй такой же, на Маше. Пальцы на створке сжались.

— Гена, это что за люди? — она смотрела уже на Захара с ломом и на Саньку с Анной.

— Клаша, иди домой, — он отмахнулся, не оборачиваясь.

Клавдия Петровна посмотрела на мужа, на то, как он вцепился в край верстака, и перевела глаза к воротам, где стоял огненный с моими сумками на дугах.

— А Анатолий Георгиевич где? — спросила она тише. — Мотоцикл тут, а его не вижу.

— Клаша, не сейчас! — Гена хлопнул ладонью по верстаку, и банки с крепежом звякнули. — Иди домой. Потом всё объясню.

Женщина поджала губы. Постояла ещё несколько секунд, глядя мужу в спину, кивнула сама себе и вышла. Створку она прикрыла тихо, придержав до самого косяка, чтобы та не стукнула.

Гена так и остался стоять, упираясь руками в верстак.

Анна подошла к Моисееву, положила ладонь на рукав и держала там, пока мужчина не повернул голову.

— Геннадий Иванович, она же за вас боялась, — тихо сказала девушка. — Вас столько дней нет, а тут ещё мы все, и двое в чёрном.

— Так я ж… — Гена развёл руками и снова опустил их на верстак. — Я ж не со зла. Чего я ей скажу-то, когда тут такое?

— А всего и не надо, — Анна взяла его за руку. — Ей надо знать, что вы живой, что мы вам не чужие и что через несколько часов нас тут не будет. А ещё, что вы не со зла. Вот это и скажите.

Гена повернулся и посмотрел на прикрытую створку, а затем отвернулся к ящику.

— Потом, — буркнул он под нос и посмотрел на меня. — Чего ждёшь? Открывай!

Ключ провернулся туго, на полтора оборота. Под крышкой сухо щёлкнуло, и все, кто стоял рядом, подались к верстаку: Захар навис у меня над плечом, Санька встал сбоку, Маша слева.

С изнанки к крышке прикрутили жестяную пластину с узкой прорезью. В прорези виднелась стеклянная ампула с желтоватой жидкостью, а над ней стальной боёк на пружине. От бойка к замку шёл тонкий прут. Если поворачивать родным ключом, прут отводит боёк в сторону. Если ковырнуть отмычкой или поддеть крышку фомкой, боёк разбивает стекло, и кислота разъедает всё, что лежит в ящике.

Магии тут не нашлось ни капли, одна механика. Работа технаря, простая и безотказная, как капкан.

Стенки у ящика оказались двойными. Между листами жести лежал мягкий серый слой, я провёл по нему ногтем, и на металле остался след: свинец. От воров свинцом не прокладывают, от воров хватает замка. Свинец кладут, когда прячут не от того, кто откроет, а от того, кто может прочесть содержимое, не открывая.

— Ген, откуда у кэпа такая вещь?

Моисеев развёл руками.

— Он с этим сундуком ко мне и переехал, ещё восемь лет назад. Сунул под верстак и попросил ничего на него не ронять. Поэтому я и осторожничал, если честно, думал, у Морозова там гранаты, уж больно он их любил.

Вещей внутри лежало немного. Сверху две пачки папирос, запасные очки и заклеенный конверт без надписи. Конверт я трогать не стал: если Морозов кому-то оставил свою последнюю волю, то уж явно не мне. Внизу лежали четыре туго набитых кошеля, и в двух под пальцами перекатились макры, а в двух других звякнула монета. А между ними стояла жестяная банка из-под чая, с облезлым караваном верблюдов на боку.

Её я и вынул, а ящик подвинул по верстаку к Гене.

— Остальное твоё.

— Игорь, ты чего? — Гена посмотрел на кошели, потом на меня. — Это ж кэповы. Это ж всё, что у него…

— Ты его друг, тебе ими и распоряжаться. Если не против, я проверю, действительно ли это переписка с моим отцом.

Моисеев кивнул, посмотрел на кошели, затем взял в руки запечатанный конверт, повертел, так и не открыв, и положил обратно в коробку. Потом взял со стойки разводной ключ, подержал и вернул ровно туда, откуда взял. Рука сама нашла под воротником цепочку с амулетом и отпустила. Он опустился на высокий табурет у верстака, упёрся локтями в колени и снова поднял глаза на створку, за которой скрылась Клавдия Петровна.

Я сел на соседний табурет под лампой и заглянул в банку.

Внутри, плотно, торцами вверх, стояли три пачки конвертов, перетянутые бечёвкой. Я вытащил их и пересчитал по краям, не развязывая, вышло двадцать три. На каждом стоял сахалинский штемпель, и даты на штемпелях шли подряд, редко с разрывом больше месяца, от осени через весь следующий год и до августа. Последний конверт лежал отдельно и был вдвое толще прочих.

Оставалось убедиться, что это действительно те письма. Я развязал ближнюю пачку, вынул конверт из середины и развернул первый лист. Мелкие ровные буквы шли одна к другой, и почерк я