Падение - Анастасия Пименова

Это мог быть прекрасный морозный солнечный день. Это мог быть ещё один просто новый день. Это мог быть день, в котором папа и Аксель были бы живы. Это мог…

Чуть крепче сжимаю вилку.

Нет. Уже не мог.

Мысли упираются в тупик и разбиваются, оставляя в груди только опустошение, от которого хочется выть.

Взгляд обратно на тарелку и на стакан с апельсиновым соком, к которому я даже не притронулась и не собираюсь.

Ранее я как-то задумывалась, как любимое блюдо или любимый напиток могут резко разонравиться до такой степени, что от них начнет воротить, так вот… сейчас я получила ответ на данный вопрос.

Я больше не чувствую вкуса еды. Только пустоту, которая будто вяжет язык, забивает горло и давит на грудь изнутри. Кажется, если сделать хоть ещё один большой вдох, я задохнусь.

Мы почти доедаем, хотя в моём случае «доедаем» громкое слово, когда я только и двигаю кусочки по тарелке. И в этот момент раздается негромкий, но настойчивый стук в дверь.

Я не полностью приподнимаю голову, только настолько, чтобы заметить, как Ник плавно встаёт со стула. Его движения спокойные и ровные, когда он направляется прямо к двери.

Открывает её, и я вижу лишь половину лица мужчины за порогом, слишком обеспокоенного и бледного. Брови сведены, губы сжаты, глаза бегают, будто этот человек пытается понять, можно ли говорить громче или лучше молчать.

Не слышу вообще никаких слов, но их не так много, судя по шевелению губ. Только замечаю, как спина Ника начинает напрягаться, как его пальцы обхватывают дверную ручку чуть крепче. Он слегка наклоняет голову, слушая. Потом просто коротко кивает.

Дверь закрывается перед тем человеком так же тихо, как и открылась.

А у меня в груди что-то сжимается. Резко, болезненно, как будто кто-то ударил кулаком под рёбра.

Что ему сказали? Это касается Сайфера? Доложили, что там происходит? Что Джеймс там?

Ник стоит возле закрытой двери ещё пару секунд, после чего разворачивается и возвращается к столу.

Вилка становится слишком тяжёлой, пальцы слишком холодными, дыхание слишком неровным. Я едва успеваю выровнять его, прежде чем он снова поднимает взгляд и… встречается с моим.

На секунду, всего на чертову секунду, мне кажется, что я снова забываю, как дышать.

Его глаза спокойны. Сосредоточены. Но в этом спокойствии есть что-то… неправильное. Как будто Ник оценивает не моё состояние, а последствия. Не меня, а то, что я могу сделать или могла.

Он знает? Догадался? Или пока ещё нет?

Сглатываю, ощущая вкус металла от собственного напряжения. Его взгляд будто прожигает тонкий слой моей маски, но недостаточно глубоко, чтобы добраться до правды.

— Что хотел тот мужчина? — решаю всё-таки задать вопрос.

Ник медленно приглаживает ладонью руку рубашки. Да, жест почти безмятежный, со стороны вообще незначительный, но я уже слишком хорошо знаю его. Это жест, которым он скрывает реакцию.

— Ничего, — отвечает он мягко и спокойно, почти с улыбкой. — Вопрос по работе.

Конечно. Вопрос по работе, я и не сомневаюсь.

И всё же… что-то и правда произошло. Я это видела. Почувствовала. Его мышцы, напряжённые под тканью. То, как он выслушал мужчину слишком внимательно. То, как кивнул слишком быстро.

Я делаю вид, что возвращаюсь к еде. Просто опускаю взгляд на тарелку. Но внутри всё сжимается.

Страх и злость смешиваются в одно чувство. Вдруг что-то случилось с Джеймсом? Может быть, его даже слушать не стали?

— Всё в порядке? Ты сама не своя с того момента, как вчера вернулась. — Спрашивает Ник так ровно, будто интересуется, не остыла ли еда, заставляя меня напрячься ещё сильнее.

Он заметил.

Я поднимаю на него глаза, позволяя губам растянуться в лёгкой, почти незаметной, но очень правильной улыбкой.

— Да. Просто устала.

Не верит. Я вижу это всё в тех же темно-зеленых глазах, но уже не родных, а совершенно чужих.

Его губы тоже растягиваются в почти расслабленную улыбку, но она лишь кажется такой.

Мы смотрим друг на друга несколько долгих секунд, когда Ник откладывает столовые приборы в сторону, и я делаю тоже самое.

Стул скрипит, когда я чуть отодвигаюсь, будто бы просто удобнее усаживаюсь, на самом деле даю себе больше пространства.

Мои плечи напряжены, дыхание неглубокое, но ровное, контролируемое.

Ник поддается вперед, едва заметно, плавно, как тень. Между нами натягивается тишина, густая, тяжелая, как будто комната заполняется чем-то плотным и невидимым.

Моя ладонь остаётся на столе. Практически расслабленно лежит рядом с ножом.

И Ник видит это.

Его взгляд скользит по моему лицу проверяя выражение, ищет трещины. Потом медленно, слишком медленно, опускается к моим пальцам. Задерживается. Останавливается. Чуть дольше, чем должен.

Я даже слышу, как кровь в висках начинает стучать более громко.

Он поднимает взгляд обратно.

Секунда, две…

Мы вскакиваем с ним одновременно, только я успеваю схватить и нож со стола.

Его стул отлетает назад, когда я делаю два больших шага назад, а Ник, наоборот, два стремительных шага вперёд.

Теперь между нами меньше нескольких футов, и это расстояние буквально вибрирует напряжением.

Моё дыхание тут же сбивается, грудная клетка не слушается.

— Что ты сделала, Шоу?

Его единственный вопрос окончательно ломает меня, и маска с лица слетает, вдребезги разбиваясь на тысяча осколков.

В нём что-то тоже ломается. Я вижу, как исчезает его мнимое спокойствие, на этом месте появляется нечто опасное и острое.

— Что я сделала, Ник? — повторяю я, чувствуя, как голос дрожит от ярости,