Андрей Посняков - Отряд
Подпрыгнув несколько раз, отрок наконец уцепился за щель, подтянулся и с любопытством осмотрел двор, насколько это было возможно в его положении. Двор оказался пуст, лишь лениво ковырялись в траве гуси. Нет, вот пробежал кто-то из бабкиных холопов. Босой, но в нарядной рубахе, надо же! Устав, Митька спрыгнул вниз и усмехнулся: ну, еще бы не нарядиться, чай, праздник - Тихвинская. Наверняка скоро все обитатели усадьбы пойдут на Большой посад отстоять службу, погулеванить, так что вряд ли им сегодня будет до Митьки или Мульки - что и говорить, некогда, да и не очень-то хорошо в святой праздник кого-то хлестать плетьми. Значит, есть время до завтра или, по крайней мере, до глубокой ночи. И за это время нужно как-то выбраться или подать весточку, придумать что-то. Думай, Митька, думай, не зря ведь прозвали Умником!
Интересно, когда все уйдут на посад, кто в усадьбе останется? Кого бы он, Митька, на бабкином месте оставил? Конечно, самого провинившегося - остальным-то, ясно-понятно, на праздник хочется, уж против этого Свекачиха возражать не будет, да и грех это - своих дворовых на Тихвинскую не отпустить. Хорошо бы, Онисим остался… Митька вдруг сам удивился этой своей мысли. Почему это Онисим - хорошо? Почему так подумалось-то? Из мести, из зависти или… Нет-нет, не из-за этого, вернее, не только из-за этого. Ведь Онисим Жила, пожалуй, - единственный здесь, кого Митрий хоть как-то знает. Знает его желания, характер, возможности - а это ведь не так уж и мало.
Снаружи послышались чьи-то тяжелые шаги, загрохотал засов. Не дожидаясь, пока распахнутся ворота, Митька скакнул в дальний угол, приняв самую жалкую позу, и, как только в амбар вошли двое слуг, запричитал, захныкал:
- Ой, батюшки мои, да чего я такого сделал? Ой, да смилуйтесь, отпусти-и-ите, братцы…
Размазывая по лицу слезы, отрок на коленях подполз к вошедшим - здоровенным парнягам, бабкиным верным холопам, - заплакал, повалился в ноги. Пусть видят, что он подавлен, что ничего крамольного не замышляет, пусть не ждут пакостей.
- Ишь, разревелся, - ухмыльнулся один из парней и, словно собаке кость, бросил Митьке лепешку и вареное яйцо. - На, покормись за-ради праздника да благодари хозяйку за доброту!
Нарочно глотая большими кусками, Митька быстро слопал принесенную пищу и снова захныкал:
- А попить бы…
- Попить ему! - Парни загоготали, кинули плетеную из лыка баклажку. - На, пей.
Водица оказалась студеной, ключевою, видать, только что набрали из колодца. Грязной ладонью отрок размазал ее по лицу - так выходило жальчее. Заканючил:
- И за что меня сюды-ы-ы-то? Онисим, ирод, сам виноват, не токмо я-а-а… Ой, гад-то какой, змей премерзостный, пес преподлейший…
- Поругайся, поругайся, - парням стало забавно.
Митька не стал обманывать их ожиданий и, шмыгнув носом, продолжил ругать Жилу:
- Шпынь ненадобный этот Онисим, коркодил бесхвостый, шишига! Ужо б я ему показал, гадине подколодной! Нос бы расквасил, ногами бы попинал, уши бы лопухастые оторвал да гвоздями к воротам прибил…
Посмеявшись, парни забрали баклагу и, усмехаясь, вышли, закрыв за собой ворота. Митька сразу перестал ругаться да хныкать, вскочил, на цыпочках подобрался к выходу, навострил уши. Оно, конечно, может, и зря старался, уж тут теперь не от него зависит, а от высшей воли. Помоги, Богородица Тихвинская!
- Ну, как там пес? - негромко спросил кто-то, по-видимому, обращаясь к парням. Наверное - Федька Блин, больше некому. Ну да, голос, похоже, его.
- Хнычет, в ноги кидается, - ответил один из холопов. - Отпустить просит.
- Ну-ну, пускай и дальше хнычет.
- И еще ругательски ругает парня того, Онисима. Уши, говорит, ему отрезать надо да к воротам прибить.
Федька - если это был он - расхохотался, позвал:
- Онисим, эй, Онисим, поди-ка! Хм… Да где его, шпыня, носит?
- Поди, на посад собирается…
- Собирается? А нечего ему собираться, инда до вечера подождет. Пусть вражину своего охраняет!
Митька возликовал и от всего сердца возблагодарил Тихвинскую, ведь помогла, помогла все-таки. Правда, отрок еще не придумал, какой ему от Онисима толк, но… Но обязательно придумает, ведь день у него есть. Не так уж много, конечно, но не так уж и мало.
Онисим Жила сполоснул под рукомойником во дворе рожу и тщательно пригладил волосы мокрой пятерней. Волосенки были так себе, белесые, жиденькие, и - хоть Онисим их специально отращивал - никак, сволочи, не хотели прикрывать торчащие баранками уши. Лицо у парня было длинное, вытянутое, унылое даже, глазки узковатые, маленькие, неопределенного беловато-серого цвета, коротенькие ресницы белые, как у поросенка, - ну никак красавцем не назовешь. Это бы и ничего, кабы серебришко в достатке водилось, многие девки не на лицо, на богатство да на подарки клюют. Правда, насчет подарков Онисим скуповат был, прижимист, потому так и прозвали - Жила. Не везло с девками, одна Гунявая Мулька только… и та не за просто так. Ну а в последнее время с Митькой, шпынем поганым, связалась, змеюка ядовитейшая. Ну, недолго ей жить осталось - смерть примет лютейшую. Как и Митька-гад. Ничего, сыщутся и другие девки - как раз сейчас появилось серебро, за добрую службишку Свекачиха заплатила, к празднику! Можно и гульнуть.
- Онисим, друже, останься-ка до полудня на усадьбе за старшего, - подойдя, огорошил Федька Блин, ухмыльнулся, гад, плоским своим рылом. - Дружок твой бывший, Митька, дюже тебя поносил. Уши, грит, отрежу Онисиму, псу, и на ворота гвоздями прибью.
- Уши отрежет? - Онисим почувствовал быстро поднимающуюся откуда-то изнутри злобу. - Так и сказал?
- Так, так, - с ухмылочкой покивал Федька. - Эвон, робяты много чего в амбаре про тебя наслушались, аж уши завяли.
Онисим оскалился:
- Ну, псинище, погоди, дай срок!
- Вот и покарауль дружка своего. Недолго, до полудня только.
Жила поначалу обиделся, затосковал - нешто больше покараулить некому? Потом пораскинул мозгами, успокоился. Ну ладно, покараулит до полудня, пропустит службу церковную, да и черт с ним! Самый-то праздник на посаде как раз после полудня и начнется. А до того времени можно и здесь поразвлечься, пса Митьку ногами попинать. Одному, конечно, в амбар заходить боязно: хоть и слабосилен Митька, да вдруг вырвется, убежит? Лови его потом. Эх, зря этого гада на чепь надежную не посадили!
Дождавшись, когда все обитатели усадьбы во главе с хозяйкой отправились на посад, Онисим подозвал к себе оставленных слуг - двух дюжих холопов. Поковырял в носу, призадумался, ткнул одного пальцем:
- Ты к воротам иди.
Повернулся к другому:
- А ты - на заднем дворе карауль, у дальней калиточки.