[де:КОНСТРУКТОР] Терра-Прайм - Александр Лиманский

Бароны отпадали. У полевых командиров серой зоны хватало стволов и наглости, но не технической базы. Мусорщики на своих дешёвых китайских аватарах тем более не потянули бы. Значит, кто-то крупный. Кто-то с ресурсами корпорации или государства.

Или и то и другое.

— Есть свидетели? — спросил я.

Гриша снова кивнул. Медленно, тяжело, как человек, который выкладывает на стол карту за картой, зная, что каждая следующая хуже предыдущей.

— Один. Сержант Вихлев, Егор. Молодой пацан, двадцать четыре года, второй контракт.

— Где он? — уточнил я.

— Лежит в лазарете. У него нейросбой от шока.

Нейросбой. Знакомый диагноз. Нейрочип аватара рассчитан на определённый порог сенсорного входа. Боль, страх, стресс, всё это он обрабатывает, фильтрует, не даёт оператору свихнуться от перегрузки.

Но если порог превышен, если сигнал оказывается сильнее, чем защитные протоколы могут обработать, чип идёт вразнос. Каскадный сбой нейронных цепей, похожий на короткое замыкание. Человека начинает трясти, он теряет связь с реальностью, зацикливается на одном образе или одной фразе, как заевшая пластинка.

Чтобы довести молодого, здорового парня на втором контракте до такого состояния, нужно было показать ему нечто запредельное. Нечто, от чего даже встроенный боевой ИИ не смог его защитить.

Я представил, что именно мог увидеть этот сержант Вихлев. Картинка сложилась сама, потому что я видел подобное. В Ливии, в сорок шестом, когда мы вошли в подвал президентского дворца и обнаружили, что охрана сделала с пленными.

В Сирии, когда находили последствия работы сапёрных ловушек, рассчитанных не на убийство, а на максимальное калечение, чтобы крики раненых деморализовали остальных.

Горы трупов. Своих.

— Он что-то говорит? — спросил я. — Вихлев?

Гриша допил остаток из своего стакана. Поставил на стол, и стекло стукнуло о железную поверхность.

— Твердит одно: всех перебили, — Гриша потёр переносицу большим и указательным пальцами. — Говорит, что видел сам. Что никого не щадили. Потом начинает трястись и замолкает. Медики колют ему транквилизаторы, но толку мало. Нейросбой, это не психика, это железо. Пока чип не перезагрузится, пацан так и будет зацикливаться.

Никого не щадили…

— Кто именно? — спросил я. — Кто захватил?

Гриша покачал головой.

— Не знаю, Рома. Вихлев не говорит ничего конкретного. Ни позывных, ни маркировки, ни языка. Только «перебили» и «не щадили». Медики считают, что когда чип перезагрузится, он сможет дать больше. Но когда это будет… — он развёл руками, и жест получился непривычно беспомощным для человека, который привык контролировать всё в радиусе огневого поражения своего подразделения.

— А штаб? — спросил я. — Они-то что говорят?

Гриша откинулся на спинку стула. Скрипнули ножки по бетонному полу.

— Штаб на «Востоке-1» в курсе, — он заговорил медленнее, подбирая слова, и я заметил, как желваки ходят под кожей на его скулах. Привычка, которая появлялась у Гриши, когда он злился, но не мог себе позволить показать это подчинённым. — Пришёл приказ сверху. Молчать. «Не распространять панику до выяснения обстоятельств». Дословная формулировка.

— Конечно, — я хмыкнул. Горький смешок, который не имел отношения к веселью.

— Поэтому на Земле тишина, — продолжил Гриша. — Родным шлют отписки. «Технические сложности со связью в секторе Восток-5. Просим сохранять спокойствие, ситуация под контролем». Стандартная корпоративная болванка, третья от начала в папке «Форс-мажоры».

Бюрократия работала одинаково что в московском военкомате, что на другой планете. Когда случается катастрофа, система запускает протокол самозащиты.

Первым делом затыкают рты. Вторым ищут, на кого списать. Третьим пишут рапорт, в котором массовое убийство превращается в «инцидент», погибшие в «потери», а преступная халатность в «совокупность неблагоприятных факторов».

А семьи сидят дома и ждут.

Читают отписки про технические сложности и верят, потому что альтернатива слишком страшна. Жёны готовят ужин и ставят лишнюю тарелку на стол. Матери звонят на горячую линию корпорации и слушают автоответчик, который бодрым дикторским голосом сообщает, что «ваш звонок очень важен для нас, оставайтесь на линии».

Отцы, если они есть, если не ушли, не пропали, не похоронили себя в работе, как я, сидят и смотрят в стену. И чувствуют то, что чувствовал сейчас я. Холод в животе и каплю на нижнем веке, которую не втянешь обратно.

Только они не знают. А я уже знаю.

Я молчал. Смотрел в пустой стакан на столе, на мутный след, который «Болотная» оставила на внутренних стенках, маслянистый, тускло поблёскивающий в свете лампы.

Гриша не торопил.

Он сидел напротив, сцепив руки на столе, и ждал, позволяя тишине делать свою работу. Хороший командир всегда знает, когда нужно замолчать. Когда слова исчерпаны и любая новая фраза будет лишней, как лишний грамм взрывчатки, который превращает контролируемый подрыв в неконтролируемый.

Гриша протянул руку через стол. Тяжёлая ладонь легла мне на плечо, и пальцы сжали кожу «Трактора».

— Прости, брат, — сказал он. — Я не уберёг.

Не уберёг. Словно мог. Словно в его силах было остановить то, что произошло на «Востоке-5», из этого кабинета, где на стене висела карта с булавками, а в сейфе стоял графин с «Болотной». Словно он лично отвечал за каждого оператора в каждом секторе, и Сашка был не просто строчкой в базе данных, а конкретным парнем, которого Гриша знал по имени и лицу.

Может, и знал. Может, они даже разговаривали. Может, Сашка сидел в этом самом кабинете, на этом самом стуле, и пил из этого же стакана, и Гриша рассказывал ему про Судан и про его отца, который умеет разминировать что угодно, кроме собственной жизни.

Я поднял глаза. Слеза всё ещё висела на нижнем веке, тёплая, упрямая, отказывающаяся падать или испаряться. Я не стал её вытирать. К чёрту.

Взгляд, который встретил Гришин, был жёстким. Я чувствовал это изнутри, чувствовал, как мышцы вокруг глаз стянулись, как челюсть сжалась, как лицо аватара приняло то выражение, которое на моём родном, земном лице появлялось перед работой. Перед разминированием. Перед тем моментом, когда ты смотришь на объект и говоришь себе: это задача. У неё есть решение. Найди его.

— Сердце отца не успокоится, пока я не увижу тело, — сказал я. Голос звучал ровно, почти спокойно, и это спокойствие было страшнее любого крика. Я знал это, потому что видел, как Гриша чуть отодвинулся. Его пальцы на моём плече разжались, не от безразличия, а от узнавания. Он видел этот взгляд раньше. У людей, которые приняли решение и перестали сомневаться. — Пока я его не похороню. Или не вытащу живым.

— Рома…

— Пока я не увижу сам, Гриша, —