Кровь Достойных. Бастион Восточный - Алексей Петрович Гапоненко
– На сильва вчетвером попёрли. Во дают!
– Слыхал я, что бестии эти возле рек дела свои грязные проворачивают, но чтобы так близко от Триозерья. Совсем страх потеряли.
– Верно говоришь, скоро и на реку не выбраться, то вурида какая окаянная, то сильв.
– Да какой к бесу сильв?! В наших краях-то! Нету их у нас, разве что к северу Империи увидеть можно, дальше столицы. Брехня всё это, что он на него у Триозёрья охотился. Как есть брехня.
– А тебе покуда знать, Ромка? Почитай, за ворота только на поля ходишь?
– Во заливает, а. Не мешай слушать!
Повернувшись к окну, Верус пригляделся к слабеющему свету. День почти сменился ночью, а он так и не выбрался из кабака. Вздохнув, решил всё же прогуляться и поднялся из-за стола. Когда проходил мимо толпы слушателей Ликапрода, рассказ уже возобновился, однако слова влетали в одно ухо и тут же вылетали в другое. Охотник и так знал, чем закончится история, слышал её под крышей старины Вонга, разве что не из первых уст.
Отряд из двух охотников на камни Скверны и двух пришедших на помощь стражников выследил гнездо сильвов, что бесчинствовали по берегам Зелёновки. Вырезали всю стаю, в сумме семь голов. Правда, вернулись только двое, распинающийся в паре метров от него охотник Ликапрод и стражник Луд, лишившийся левой руки и трёх пальцев правой. Насколько помнил Верус, последний так и не отошел от происшествия, закончив свои дни в канаве у городских ворот.
– … тоже охотник! – донеслось со спины в тот самый момент, когда Верус уже толкал входную дверь.
– Верно! Эй, Ксаплам, это же ты?!
Нехотя Верус остановился, повернув голову, увидел уставившуюся на него толпу во главе с улыбающимся Ликапродом. Парень смотрел прямо, не отводя взгляд. На лице не было и следа от выпитого, будто не он весь вечер восхвалял Дарнемоса и себя любимого, поднимая кружку за кружкой.
– Да, точно он. Кто же его не знает? Укротитель Чёрных Язв! – выкрикнул раскрасневшийся мужик с густой бородой. – Куда же ты, охотник? Присядь, расскажи пару историй как твой брат по оружию!
– Верно! Хорошая идея! – недружным хором поддержали слова собравшиеся. Кое-кто и вовсе затаил дыхание в ожидании самого главного рассказа, что уже неделю дожидались от него.
– Приветствую, брат-охотник! – поднял кружку и Ликапрод, – Не знал, что здесь есть ещё кто-то из наших! И о чём ради всех Богов шестёрки говорит этот безумец? Укротитель Чёрных язв?
– Спроси лучше у него, а мне пора, – только и вымолвил Верус, всё же толкнув дверь и выйдя наружу. Он не собирался становиться ярмарочным шутом перед землероями и прочими деревенщинами. И уж тем более откровенничать с неожиданно появившимся, как снег средь лета, охотником.
Заходящее солнце разлило по небесам прощально-алый свет. Тяжёлые тучи оттеняли цвета крови жирными фиолетовыми и тёмно-синими мазками, а почти полная луна, взошедшая на другой стороне небосклона, смотрела на погружающийся во тьму мир красным глазом отражённого света.
Поднялся холодный ветер, его сырые дуновения морозили и холодили кровь прямо сквозь плотный плащ и кожаный доспех. Капюшон и вовсе не защищал от холода, едва удерживаемый ремнями на месте. Того и гляди сорвёт ветром. Но всё это мало волновало угрюмого мужчину, бредущего по тёмным улицам городка.
Редкие жители, ещё попадающиеся на пути, бросали на него взгляды, кто-то даже слегка кланялся. Вести об охотнике в зелёном плаще давно распространились по всему поселению, и не осталось ни единой души, не знающей Ксаплама. Сам же Верус относился к этому скорее с лёгким раздражением, чем с удовольствием. Никогда прежде ему не уделяли столько внимания. И пусть стражники начали без вопросов выпускать и впускать его в город, даже не спрашивая метку Ордена, всеобщее внимание и вездесущие взгляды нервировали.
Он словно оказался на обозрении у целого города, и каждый, из проходящих мимо пастухов и доярок, непременно хотел раскрыть его тайну, сорвать капюшон, откинуть волосы с шеи и показать всему миру знаменитую метку круга. И пусть в этом самом мире не найдётся больше никого, кто будет считать её проклятьем, а не даром Богов. Верус знал правду. Магическое клеймо, выжженное на коже, что не сведёшь и не срежешь ножом, словно яркий свет маяка среди бушующих волн приведёт к нему орден Проснувшихся и всех тех, кто был с ним в тот день. Видел пришествие Вектора в Старсию и смерть Сабрины.
– Это моя кровь… – прорычал мужчина в пустоту, даже не заметив, что говорит вслух. Он почти вышел из города, впереди уже виднелись южные ворота. – Только попробуйте, и я утоплю в ней вас!
Как он и думал, стражники у ворот лишь поприветствовали его, подняв факелы и убедившись, что перед ними знаменитый охотник, выпустили из города. Перед Верусом раскинулась южная дорога, что через пару часов ходьбы упиралась в мост через реку Серебряную и идущую дальше к побережью залива Желудка и Пуле-Чангонгу, а если не останавливаться и идти ещё дальше на юг, то и вовсе к границам Империи у Смеющихся вершин.
Великий путь лежал впереди, стоило лишь ступить на него, однако охотник не собирался уходить отсюда. Он пообещал это сразу нескольким людям, да и не видел смысла. Весть о возникшей во владениях Лорда Валеса Эйко’Ульчерис застала врасплох.
Всё, что знал об этих жутких Язвах мира Верус, подсказывало оставаться здесь и ждать дальнейшего развития событий. Встреченные им культисты и та деревня с таинственным медальоном, всё это было связано лишь одним: Эйко’Ульчерис. Охотник почти ощущал сгущающуюся вокруг тьму, венцом которой был демон, явивший себя во всей красе.
– Боги, как же глубоко я застрял в этом дерьме? – остановившись, парень поднял взгляд, будто выйдя из транса. Он сам не заметил, как оказался на окраине поля. Урожай давно убрали, а земля пропиталась влагой от льющих до этой недели день за днём дождей, но только не на этом поле. У него было одно отличие от всех прочих окружающих Бастион Восточный. Именно здесь Верус тренировался в те редкие часы, когда находил в себе силы и желание покинуть кабак.
– Ну надо же… Кажется, даже кошмар не может заставить меня бросить это. Ха-ха-ха! – неожиданно разразился громким смехом парень. Шагнув вперёд, он быстро пошёл по сырой, прилипающей к сапогам земле, пока не оказался у дальнего края поля,