Исповедь смертного греха 4 - Макс Вальтер

Я выбрался первым и сразу занял позицию за ближайшим валуном. Остальные высыпали следом, рассыпались полукругом. Договариваться было не нужно, всё отработано до уровня рефлексов ещё на Монолите. Я на острие, Дашка в центре, Санёк с Мишкой прикрывают фланги и тыл.

— Двинули.

Цепочкой, от укрытия к укрытию, мы пошли в сторону блеска. Камни под ногами звенели, солнце пекло затылок, но я почти не замечал жары. Внутри всё подобралось, как перед прыжком.

За очередной россыпью валунов открылся овраг и то, что лежало на его дне. Перевёрнутый, выгоревший дотла остов вездехода. «Титан-6». Точно такой же, как у нас, только мёртвый. Колёса сплавились в чёрные лепёшки, бронеплиты покорёжило, краска облезла до голого металла, и всё это напоминало скелет доисторического зверя.

— Я же говорил, — хмыкнул Санёк, — должны остаться следы.

— Рассредоточиться, — скомандовал я, игнорируя комментарий приятеля. — Мишка, возьми фланг. Дашка, прикрывай. Санёк, следи за тылом.

Команда заняла позиции. Я спустился в овраг, подошёл к остову. Жар от машины давно ушёл, но запах гари до сих пор висел в воздухе: кислый, въедливый, пропитавший даже камни вокруг.

Я обошёл вездеход по кругу, присел у рамы и смог рассмотреть сохранившийся ВИН-номер. Пластина уцелела под слоем копоти. Я провёл по ней рукой в перчатке, счищая сажу.

— Даш, проверь: АГТ-6–1147-З.

Повисла пауза. Дашка работала с базой.

— Есть, — отозвалась она через несколько секунд. — Вездеход из партии «Титан-6», передан на баланс группе Карины Ибрагимовой. Это их машина.

— Ну, хотя бы с этим ясно, — пробормотал я и поднялся.

Мишка стоял на возвышенности и молча осматривал местность.

— А теперь понятно, почему они её тут бросили. Дальше дороги нет. Только пешком.

— В смысле?

— А ты сам глянь. — Он махнул рукой в сторону, — Через километр начинается сплошная россыпь. Валуны по пояс, острые, как ножи. Плюс вон тот подъём. «Титан» туда не пройдёт при всём желании. Им пришлось спешиваться.

— Но почему он сгорел? — спросил я.

Приятель спустился, обошёл остов с другой стороны, поцокал языком. Он подошёл ближе, присел у батарейного отсека, заглянул внутрь. Потом вдруг присвистнул и поманил меня пальцем.

— А вот это уже интереснее. Его не просто сожгли или подорвали.

— Точно?

— Смотри. — Он ткнул пальцем в оплавленную дыру в корпусе батареи, — Края рваные, металл выгнуты внутрь. Это не перегрев и не короткое замыкание, а выстрел. Кто-то засадил пулю прямо в батарею.

— Может, случайно попали во время боя?

— Не похоже. — Мишка выпрямился и обвёл рукой остов, — На кузове больше ни одной дырки. Одна-единственная, и та в батарею. Случайно так не бывает. В неё стреляли специально.

Он отошёл от машины и начал ходить по спирали, постепенно расширяя круг. Через пару минут остановился метрах в тридцати от остова и махнул рукой.

— Вот здесь.

Я подошёл. На камне чернело пятно, эдакий оплавленный, выжженный участок, будто здесь что-то горело с бешеной температурой.

— Стреляли отсюда, — сказал Мишка, — прямо в батарею, Произошло возгорание, потом рванул водород, и машину отбросило туда, где она сейчас лежит.

— То есть её подожгли специально, — медленно произнёс я.

— Именно.

Санёк, стоявший чуть поодаль, скрестил руки на груди.

— Это сделала группа Карины. Больше некому.

Все промолчали. Возражений не было.

— Но зачем? — спросил я. — Зачем уничтожать собственный транспорт?

Ответа не знал никто. Я смотрел на обугленный остов, на выжженное пятно, на бесконечную россыпь валунов, уходящую к горизонту, и пытался понять логику Карины. Машина — это мобильность, припасы, связь. Уничтожить её — значит отрезать себе путь к отступлению. Или мы чего-то не знаем и не понимаем.

— Мы на верном пути, — сказал Санёк. — Раз её машина здесь, значит, и сама она где-то рядом. А раз дальше только пешком, то идти она могла только к шахте. Больше в той стороне ничего нет.

— Согласен, — кивнул я, — выдвигаемся. Боевой порядок, дистанция три метра. Мишка, ведёшь. Санёк, замыкающий. Дашка, держись в центре.

Команда перестроилась, и мы двинулись вперёд, огибая россыпи острых валунов. Вездеход остался позади. Чёрный, мёртвый остов, раскинувший в стороны оплавленные колёса.

Мы шли среди валунов, и с каждым шагом идти становилось труднее. Камни под ногами лежали внахлёст, острые грани торчали вверх, как лезвия, и каждый неверный шаг грозил вывихом или рассечённой подошвой. Я двигался первым, задавал темп, и уже через полкилометра почувствовал, как лёгкие начинают гореть.

Воздух был не просто разреженным. Он был сухим и горячим, как из печи. Каждый вдох обжигал горло, и наниты работали на пределе, вытягивая из этой суши остатки кислорода. Но его всё равно не хватало. Сердце молотило, в висках нарастал гул, а солнце пекло так, что термокостюм уже не справлялся. Он охлаждал, но жара просачивалась сквозь ткань, липла к коже, выжимала влагу.

Пот заливал глаза. Я стирал его рукавом, но через минуту он снова катился по лбу, солёный и едкий. Губы потрескались, язык стал шершавым, как наждак. Вода уходила с катастрофической скоростью. Мы пили на коротких привалах, но жажда возвращалась почти сразу, стоило сделать десяток шагов.

— Привал, — выдавливал я, когда понимал, что ещё немного, и кто-то свалится.

Мы останавливались в тени крупных валунов, тяжело дышали, пили. Дашка щурилась на солнце, Санёк вытирал лицо платком, Мишка, сняв перчатку, прикладывал ладонь к нагретому камню и ругался сквозь зубы. Никто не жаловался. Только дышали, смотрели вперёд и снова поднимались.

До плато, когда-то служившего взлётной площадкой, мы добрались уже измотанными. Ровная каменная поверхность, покрытая выцветшей разметкой, тянулась вперёд метров на триста. Я шёл и чувствовал, как под ногами хрустит въевшаяся в камень копоть.

— Вот отсюда забирали добычу, — сказал Санёк, указывая на тёмные полосы, намертво въевшиеся в камень, — Это следы от двигателей шаттлов. Когда-то здесь стояли грузовые борта.

— Давно? — спросила Дашка.

— Да хрен его знает, — пожал плечами он. — Скорее всего, до момента консервации шахты. С тех пор никого не было.

Мы двинулись дальше и вскоре упёрлись в завал.

Вход в шахту был запечатан наглухо. Огромные куски породы, перемешанные с остатками креплений, бетонными блоками и скрученной арматурой, лежали сплошной стеной от пола до свода. Ни просвета, ни