Фантастика 2026-151 - Сергей Тамбовский

Академия просыпалась по-своему. Внизу уже шумели студенты, носились служки с корзинами, где пестрели яблоки и охапки магических лент. Через открытые окна доносился запах горячей выпечки и свежего лака — в воздухе витало ощущение праздника, слишком яркого, чтобы быть искренним.

Сегодня был день Осеннего бала — официально торжество академического единства, неофициально же — выставка тщеславия и шанс для богатеньких студентов блеснуть перед преподавателями и теми, кто держит власть в столице.

Я сел, потянулся. Мышцы отзывались тянущей болью, как будто вчера опять дрался с кем-то из теневиков. Хотя на этот раз — просто сон. Остаточные образы разломов до сих пор преследовали. Где-то на границе сознания — вспышки света, хруст камня, крики, гул чужой силы.

Я моргнул — и всё исчезло. Только тишина комнаты и храп Кири из соседней кровати.

— Подъём, герой, — пробормотал я.

— Подожди ещё пять минут, барон, — простонал он. — Мир не рухнет, если я высплюсь.

— После завтрака рухнет. Тебя ищет комендант — хочет, чтобы ты помог украсить зал.

— Вот, значит, как выглядят героические страдания, — вздохнул он, натягивая одеяло до подбородка. — Я спасаю академию от дурного вкуса.

С полки спланировал попугай — вальяжно, будто командующий проверяет солдат.

— Если вы закончите свои бытовые драмы, предлагаю сосредоточиться на действительно важном вопросе.

— Какая трагедия на этот раз? — спросил я.

— Меня снова забыли пригласить на бал.

Я хмыкнул.

— Не удивительно. Вчера ты украл у ректора бутоньерку и пытался продать её как артефакт усиления харизмы.

— Это была бизнес-модель, а не кража! — возмутился он. — И вообще, харизма у него действительно усилилась — на полторы минуты, пока не заметили, что бутон пластиковый.

Киря расхохотался, откатился на спину.

— Ему бы кафедру открыть — “Алхимия позора”.

— Или “Философия перьев”, — добавил я.

— Смейтесь, смейтесь, — буркнул попугай, — но когда придёт Император, кто будет сидеть у него на плече?

Я зевнул и начал собираться. На тумбочке лежала пара перчаток, пропитанных слабым запахом пепла. Остатки походного комплекта. Я провёл пальцем по ткани — вспышка памяти: огонь, крики, Алексей, разлом, гул, и снова пустота.

Прошло всего несколько дней, а казалось — вечность. С тех пор я не прикасался к стихиям. Сила не уходила, она словно застыла. И, если честно, я не был уверен, хочу ли снова чувствовать, как она горит под кожей.

Киря заметил, что я задумался:

— Эй, ты опять где-то между мирами?

— Просто думаю, как странно — пару дней назад мы тушили разломы, а теперь украшаем зал для бала.

— Так и живём, — пожал он плечами. — Один день спасаем мир, другой — натираем паркет.

Попугай вставил своё:

— Люди празднуют, чтобы притвориться, будто всё под контролем.

— А ты? — спросил я.

— А я праздную, что ещё живу среди идиотов. Это придаёт жизни вкус трагикомедии.

Он всерьёз любил такие фразы. Иногда казалось, что он цитирует самого себя, заранее уверенный, что это стоит запомнить.

Я натянул камзол, застегнул пряжку и взглянул в зеркало. Лицо уставшее, но глаза — живые.

Барон, хоть и третий сын. Без замка, без наследства, без обязанностей — редкое везение для аристократа.

Обычно такие, как я, или спиваются, или лезут в политику. Я выбрал третий путь — туда, где магия бьётся с реальностью, и пока выигрывает.

Внизу, у центрального входа, было не протолкнуться. Студенты суетились, разнося ящики с декоративными шарами, из которых сочился мягкий свет. Маги-иллюзионисты натягивали над залом купол осеннего неба, где золотые листья медленно кружились в воздухе, не падая.

Пахло корицей, яблоками, свежим лаком. Мир будто решил на день забыть, что за его стенами лежит мёртвая земля и дымящиеся воронки разломов.

Я стоял на лестнице, наблюдая за всей этой суетой. Киря подбежал сзади, держа поднос с кружками кофе:

— Ты как будто на параде. Расслабься, это просто праздник.

— “Просто праздник” — последние слова перед катастрофой.

— С тобой даже радость звучит как приговор, — усмехнулся он. — Пей.

Кофе был крепким, с привкусом карамели. На мгновение стало тепло.

— Сегодня на бал прибудет кто-то из императорской семьи, — сообщил Киря. — Уже ставят охрану, проверяют приглашения.

— Зачем?

— Показать, что академия ещё держится. После того, что случилось в московском разломе, слухи гуляют самые дикие.

Я кивнул. Слухи о разломах всегда опережают факты.

— И ты всё равно идёшь?

— Конечно.

— Тогда надень хоть нормальный жилет, а не свой походный.

— С чего ты решил, что я его снимал?

Он фыркнул, но спорить не стал.

Ближе к обеду академия полностью преобразилась. Даже преподаватели, обычно угрюмые, улыбались — хоть и вяло. На стенах сияли гербы факультетов, по галереям ходили студенты в парадной форме. С балкона оркестр репетировал первые аккорды танцев.

Попугай, сидя на перилах, критиковал всех подряд:

— Слишком блестит, слишком громко, слишком фальшиво. Это бал или попытка ослепить врага отражением от пайеток?

— Потерпи, — сказал я. — Может, тебе тоже перепадёт комплимент.

— Да хоть перо с подливой — уже праздник, — буркнул он.

Сцена выглядела почти мирной. Почти. Но где-то под этой красотой я чувствовал напряжение — то самое, что всегда предшествует чему-то важному. Иногда тишина бывает громче боя.

К обеду академия выглядела так, будто её неделю гладили зачарованным утюгом. Ковры — без единой пылинки, латунь начищена до зеркального блеска, даже наши старые гобелены перестали зевать и держались бодрячком. По галереям сновали ученики младших курсов в парадной форме: одни тянули гирлянды с кристаллами, другие спорили, куда ставить арфу — под арку или в нишу с бюстом ректора позапрошлого века. Бюст, судя по кислой складке на каменных губах, выбирал вариант «в коридор и дверь закрыть».

Киря вскочил ко мне на ступеньку, поправил мне ворот.

— Терпи, барон. Вечером скажут, что ты выглядел «достойно».

— Это та похвала, ради которой стоит жить?

— Это та похвала, ради которой тебя оставят в покое минут на десять.

Попугай, устроившийся на перилах, наклонил голову:

— Я посчитал. Вероятность «оставят в покое на десять минут» стремится к нулю, если на горизонте маячит аристократ с обиженным лицом.