Шальной вертолет. 1943. Перелом войны - Алексей Соболев

Наши отразили налет. Обратно удалось вернуться только 26 немецким самолетам и из них это были 21 истребитель и 5 бомбардировщиков. 386 сбитых немецких машин — таков был исход того боя. Однако, и нам он достался большой кровью. Были сбиты 132 наших истребителя и 31 штурмовик, которые тоже поднялись в воздух в качестве истребителей. А куда деваться-то? Подняли всех, кто мог хотя бы подавлять противника огнем. Не встали на крыло только наши «ведьмочки», но им там в собачьей свалке и делать было нечего.

И такие потери стали возможны лишь потому, что в строю в той армаде немцев осталось большинство истребителей, а они мальчиками для битья не были и огрызались с диким остервенением. Таким образом наши с немцами разошлись практически один к одному.

Что касается меня, то расстреляв весь свой боезапас я вышел из боя еще до прибытия наших самолетов, уступив эстафету уже им. Слетать на базу, дозаправиться-довооружиться и вернуться обратно в бой уже не успевал, да и догонять оставшихся и подранков не та у меня скорость. Но зато в качестве РЭБ мне не было равных: «Вставай страна огромная» не смолкала в наушниках немцев все то время, пока шел бой наших с ними. При этом иногда выключал песню и кричал на их волне, что мол они все там пассивные педики, придурки, свинособаки и, вообще, встретимся над Германией. И вновь врубал песню. Немцев это явно бесило и наверняка приводило к тому, что на эмоциях они допускали всевозможные ошибки и, либо попадали под огонь пушек и пулеметов наших самолетов, либо даже сталкивались и сами со своими и, наверное, с нашими. В небе над Новгородчиной было очень тесно!

— Дяденька летчик! Да что ж мы-то не атакуем? — пищали во второй кабине девчата.

— Нечем атаковать. Патроны кончились, сбегать некому…

— Я сбегаю, товарищ летч… ой… да, ну вас… — попалась на шутку одна из них.

Вообще, удивительно было, что таких пигалиц брали в боевую авиацию, да еще и ночную. Им бы еще в куклы играть, а они немцев бомбят. И неплохо бомбят, надо сказать.

И тут одна из «ведьмочек» выдала, увидев вывалившийся из свалки немецкий истребитель, который закладывал вираж, очевидно собираясь атаковать кого-то из наших.

— Тараньте его, товарищ летчик!!! Тараньте!

— Ты что сдурела там? Отставить таран!

А немец, тот которого мне и предлагалось таранить, видимо заметил нашего «Мишку» и сам пошел в атаку. Идти-то атаковать он может, но вот летать боком — нет. И теплоловушек у него нет. И, наверное, надо было бы видеть его лицо, когда цель, перед тем развернувшаяся к нему носом, вдруг полетела боком, да еще и расцветилась султаном огненных стрел. И то ли попал не стрелявший немец, то ли я по нему стрелял — вот уж ему загадка. «Мессер» проскочил, разумеется, мимо, а я спикировал от греха к земле и уже там тихонечко притаился на фоне зимнего леса. Вися над ним, конечно же, на сотне метров, чтобы не поднимать снежную пыль и не выдавать себя зрительно.

А тут снова неожиданный вопрос…

— Товарищ летчик! А вы комсомолец? — я аж поперхнулся.

— Хм… Нет…

— Коммунист, значит?

— Тоже нет…

— Тогда понятно, что вы беспартийный и нет в вас стержня!

Во загнула-то…

— Это кто ж там такая мне это говорит?

— Сержант Лисичко! Между прочим, комсомолка и спортсменка!

— И просто красавица! — закончил я популярный у нас мем, до которого здесь еще почти четверть века — Но насчет стержня ты не права. И в партии я состою, но не в ВКПб.

— Как это? У нас же нет других партий…

— В партии любителей пива состою, моя хорошая. — ну, не говорить же ей, что я уже с весны 2014 года член партии «Единая Россия»…

— В како-о-ой партии? Да, вы… Да, вы…

— Вот кто я и почему я — тебе капитан госбезопасности Денисенко объяснит. Отдельно! Отставить разговоры!!!

— Есть отставить разговоры! Но на комсомольском собрании мы вас осудим!

— За шо это? — у меня даже глаза на лоб полезли…

— За то, что вы струсили таранить немецкий самолет! — не унималась пигалица.

— А… Ну, тогда ладно… Счет нами с вами сбитых вели?

— А… Э… Ну… А…

А вообще, молодцы девчонки. И насчет стержня правы, черт возьми! Да, у меня не было гражданского стержня их «образца», а они понимали его только так, но со своим все у меня же в порядке. Однако ж морально-волевые качества все равно остаются одинаковыми во все времена. Только в моем случае они помножены на мой богатый боевой опыт не только здесь в Великой Отечественной, где я был чуть ли не богом войны со своими вертолетами, но и в Чечне и в Сирии. У девчонок он был только такой, какой был и не очень-то и богатый. Плюс незнание ими всех возможностей моей машины.

И я видел наперед этих девчонок и четко знал, что каждое оружие может принести гораздо больше пользы нам и вреда врагу, если не растратить его глупо. Пойти на таран в этом нашем случае — незачем! У меня нет безысходности. Только в безвыходной ситуации можно таранить и, по сути, разменять одну машину на другую. Но только в моем случае такой размен будет очень неравноценным. Боевые возможности моего «Мишки» гораздо больше, чем возможности какого-нибудь даже не истребительного полка, а целой истребительной авиадивизии. Учитывая, что мой вертолет еще и штурмовик, да к тому же, ночной, то одна моя машина это уже… Даже подсчитать не возьмусь… Так что мне точно не следовало соваться в свалку, где я без боеприпасов не смогу сделать ничего. А с боеприпасами могу бить врага даже не суясь в ту же свалку, со стороны. И еще я могу мешать врагу ориентироваться и координировать действия. Что, в общем-то, и делал напрочь забивая вражеские частоты нашей самой знаменитой песней про войну.

* * *

После того даже не боя, а полноценной авиабитвы, покоя нам с Олей не было дня три. Мы занимались тем, что вывозили из немецкого тыла сбитых наших летчиков, которым удалось выжить при падении их самолетов или спуститься на парашютах. Интересно, что немцы в этот раз даже не пытались расстреливать наших