Старшина. Том 1 - Павел Смолин

— Пароль сегодня «Мушка», отзыв «Мелитополь», — качнулся на носках Кочетов. — Вам бы знать. Симаков у меня второй день на посту, он и мать родную бы положил.

— Учту.

— А это чьё? — Кочетов кивнул на мотоцикл.

— Наше.

Кочетов дважды обошёл машину кругом, потрогал пустую скобу на коляске и уважительно покрутил головой.

* * *

Громов сидел в узкой щели, перекрытой бревнами и плащ-палаткой, при свете коптилки из гильзы. Гимнастёрка на нём была застёгнута на все пуговицы, включая воротник. Ремень затянут, портупея сидела ровно, на коленях планшет. Он что-то писал и поднял глаза, когда Климов протиснулся внутрь.

Лейтенант был молод, лет двадцати семи, гладко выбрит даже сейчас. Лицо узкое, внимательное. Климов увидел его, и тело слегка подобралось. Этого человека прежний Климов не любил, но уважал.

— Старшина, — сказал Громов. Без вопроса и без радости. — Я вас час назад записал в донесении пропавшим без вести. Вместе с Шиловым и Долговым.

— Виноват, товарищ лейтенант.

— Переписывать теперь. — Громов отложил карандаш. — Докладывайте.

Климов доложил: что увидели, что сделали, чем кончилось. Охранение проутюжено танками. Расчёт немецкого пулемёта в кювете уничтожен. Из охранения вынесли двоих раненых, сдали санитарам соседей. Один убит.

Протянул чёрный пенал медальона. Громов взял, повертел и положил на планшет.

— Кто ранен?

Климов помедлил.

— Сазонов — в ногу. — Из-за плеча Климова выглянул Долгов. — И Пашков — в голову. Пашков ничего, глаза открывал.

— Остальные?

— Не видели, товарищ лейтенант, — ответил Климов. — Траншею проутюжили вдоль. Если кто и остался, то там.

Громов записал. Потом поднял голову, посмотрел на Климова и вздохнул.

— Вас контузило?

— Немного.

— Видно, — фыркнул Громов.

Климов достал из-за пазухи планшет и положил поверх донесения.

— Это с немецкого мотоциклиста. Их дозор ходил сегодня по нашему тылу.

Громов расстегнул планшет. Развернул карту под коптилкой, и тени от огонька запрыгали по целлулоиду. Карта оказалась подробная, с синими и красными отметками.

— Вот, — Климов показал пальцем. — Синяя стрелка. От шоссе по просёлку, через ручей, к деревне. Дальше за гребень. Мы сегодня видели, как они там шли. Полуторку с патронами на этом проселке сожгли.

Громов долго смотрел. Потом провёл ногтем вдоль другой синей линии, чуть южнее.

— А это?

— Не знаю. Там не были.

— Вы уверены, что это маршрут? Может, чья-то пометка?

— По этой стрелке они и ехали, — показал Климов. — Утром туда, вечером обратно. Я видел.

— Значки немецкие разбираете? — прищурился Громов.

— Стрелка — она и у немцев стрелка, товарищ лейтенант.

Громов поднял взгляд. Уголок рта у него дёрнулся, хотя улыбкой это назвать было трудно.

— Логично, — решил он, сложил карту и убрал в свой планшет. — Покажу комбату сам. Утром.

— Мотоцикл тоже взяли, — добавил Климов. — Исправный. Пулемёт с коляски утонул.

— Слышал уже. Кочетов прислал бойца. С восторгом. — Громов помолчал. — Кто его поведёт?

— Я. — Климов ответил раньше, чем подумал, но ни секунды об этом не пожалел. Руки помнили.

— Вы умеете?

— Умею.

— Где научились?

— В Осоавиахиме, до службы. Там мотокружок вели.

Громов снова посмотрел на него долгим взглядом. Что-то у него не сходилось.

— Не знал, — признался он.

— Случая не представилось, товарищ лейтенант.

— Что ж. — Громов придвинул донесение. — Теперь представится. Завтра, двадцать седьмого, в пять ноль-ноль артподготовка. Дивизия наступает. Наш полк — на Масловичи. Батальон идёт во втором эшелоне полка, пока не скажут иначе. — Он посмотрел на часы. — К четырём: накормить роту, раздать патроны, бутылки — по отделениям. Раненых — в батальонный медпункт, Бурова с повозкой к ним. Вопросы?

— Нет вопросов.

Хотя вопросы были. Кто такой Буров, непонятно, но можно разобраться по ходу дела.

— Тогда идите, старшина. — Громов снова взялся за карандаш и добавил, не глядя на Климова: — И постарайтесь больше не теряться. Я не люблю переписывать донесения дважды за ночь.

* * *

Работа старшины роты ночью перед боем оказалась знакомой, и тут Климову впервые за весь день стало легче. Пять лет он тянул эту лямку в мирное время. Время и место поменялись, а суть осталась прежней: люди должны быть накормлены, а патроны должны лежать в подсумках бойцов. И всё это надо успеть до того, как начнут стрелять. Остальное, как ни странно, тело вспомнило само. Ноги вывели к повозкам в лощинке за траншеей раньше, чем он успел спросить дорогу. Писарь, тощий, с огрызком карандаша за ухом, вырос рядом сам собой и затараторил про ящики, сухари и про то, что кухня опаздывает.

Кухня опоздала на полчаса. Повар, грузный и обиженный на весь свет, начал было разливать кашу во всю ширь черпака.

— Половину, — попросил Климов.

— Чего половину?

— Каши. Сейчас по половине. Остальное — в котелки, на потом.

— Это с какой радости? — Повар упёр черпак в бок. — Люди с утра не жрамши, старшина.

— Сейчас поедят, остальное с собой возьмут. Кухня за нами когда ещё дойдёт?

Повар посмотрел на Климова, потом на притихшую очередь с котелками. Все слушали.

— Так потом и остынет.

— Зато будет что есть.

Повар начал разливать по половине, но ворчал при этом так, чтобы слышала вся очередь.

У повозки возился с упряжью крупный мужик лет тридцати пяти. Руки у него двигались медленно и точно. Лошадь, гнедая, с белой звёздочкой на лбу, косилась на него и терпела.

Климов подошёл ближе, и тело отпустило. Плечи сами опустились, челюсть разжалась. Буров. Фёдор. И следом за именем — тепло, простое и давнее, без единой занозы. Таким тело ещё никого сегодня не встречало.

— Живой, Коля, — выдохнул Буров, не оборачиваясь.

Голос спокойный, деревенский, чуть нараспев.

— Живой.

— А мне Кочетов говорит: старшина пришёл, да ещё на немце верхом. Я думаю, ну всё, точно Климов, кто ж ещё?

Буров затянул последний ремешок, похлопал гнедую по шее и только тогда повернулся. Лицо широкое, обветренное, глаза маленькие, светлые и внимательные. Он оглядел Климова с головы до сапог не спеша, ничего не пропуская. Потом полез в карман и достал завёрнутую в