Старшина. Том 1 - Павел Смолин

Уже в сумерках старшина подозвал Мишку к карте и показал синюю карандашную стрелку. Стрелка шла прямо по их просёлку, от шоссе к деревне и дальше, за гребень, к батальону. Немцы, выходит, заранее собирались так ехать. Но каким-то образом старшина знал об этом ещё утром, у ивняка, без карты.

— Дорога голая, — сказал старшина, будто Мишка спросил вслух. А ещё сказал, что немцам по такой хорошо.

Мишка кивнул. Про дорогу он понял. Про старшину — нет.

И мостик. Старшина ведь глянул на этот мостик один раз, издалека, из ложбины, и сразу всё узнал: кто где поедет, кто где встанет, кто куда побежит. Как будто уже бывал тут.

Ко всему прочему можно добавить мотоцикл. Немецкий мотоцикл, а старшина его завёл. Мишка за всю жизнь видел мотоцикл раза три, не больше. Все три в районе, издалека.

Контузило, говорил старшина. Голова гудит. Мишка знал, что такое контузия: у них на сплаве мужика стукнуло бревном по голове, так мужик после этого полгода заикался и путал имена. Старшина имён не путал. Шилова он назвал сразу. Его, Мишку, — тоже сразу.

Вот только про охранение старшина ничего не помнил. Сказал «помню», а Мишка видел — не помнит.

Мишка думал над этим и так и сяк. В итоге решил, что старшина, наверное, всегда был таким внутри. Просто показывать было некому и незачем. На осмотре обмотки — это одно. А когда немцы — это другое. Именно тогда из человека выходит то, что в нём на самом деле сидит. Мишкин дед говорил: «В половодье видно, какое бревно гнилое, а какое пойдёт до самой Камы». Вот и тут.

Мишке эта мысль понравилась. Она всё объясняла, и думать дальше не требовалось.

— Долгов!

Мишка вздрогнул.

— Я, товарищ старшина.

— Руки как? — спросил Климов.

Мишка посмотрел на свои руки. Утром, в лощине, они тряслись, и он думал, что никто не видел.

— Нормально, товарищ старшина.

— Хорошо стрелял, — похвалил старшина, не поднимая головы от книжки. — И отполз вовремя.

Вот, опять. Мишка не нашёлся, что ответить. Потрогал чуть горячий лоб и обрадовался, что уже темно.

Шилов, дремавший у корней ольхи, приоткрыл один глаз.

— А я? — спросил он.

— А ты копну спалил, — отозвался Климов.

— Так ведь помогло!

— Помогло, — согласился старшина. — Но в следующий раз докидывай.

Шилов хмыкнул, закрыл глаз и через минуту захрапел. Тихо, деликатно. Мишка такого храпа ни у кого раньше не слышал.

Стемнело совсем. Копна погасла. Старшина сунул книжечку в карман, поднялся, прислушался.

— Пошли. Мотор не заводим. Толкаем.

Толкали долго. Проселок в темноте светлее поля, но они пошли не по нему, а краем, по стерне. Мотоцикл подпрыгивал на кочках, а коляска цеплялась за кусты. Мишка толкал коляску, Шилов толкал сзади и ругался одними губами, старшина вёл за руль. Где-то справа, за полем, с шипением пошла вверх ракета. Мишка дёрнулся падать.

— Замри, — скомандовал старшина, не повышая голоса.

Мишка замер, согнувшись над коляской. Ракета повисла, белая, и залила всё поле мёртвым светом. Мишка видел свою тень, длинную, чёрную, видел каждую стерню под ногами, видел Шилова, застывшего с поднятой ногой. Сердце колотилось в горле. Ракета падала долго, целую вечность, потом зашипела в траве и погасла.

— Пока летит вверх — падай, — шёпотом сказал старшина в темноте. — Повисла — не шевелись. Если сразу не лёг — замри. Движение выдаст быстрее. Запомнил?

— Запомнил.

— На каких сборах такому учат? — прошипел сзади Шилов.

Старшина не ответил. Он уже катил мотоцикл дальше.

Мишка взмок, гимнастёрка прилипла к спине, плечо, которым он упирался в коляску, онемело. Старшина, не говоря ни слова, оттёр его от коляски и поставил к рулю:

— Держи ровно. Не газуй.

Мишке показалось, что старшина улыбнулся, но в темноте могло и показаться.

Через полкилометра они поменялись обратно.

Мишка думал про то, что будет, когда они придут в роту. Как все увидят мотоцикл. Как посмотрит ротный. Как Кулагин разинет рот: а Кулагин рот разевать умеет.

Впереди, совсем близко, из темноты, раздался голос:

— Стой. Кто идёт?

Голос молодой и очень испуганный.

Старшина остановился. Мишка с Шиловым замерли.

— Свои, — ответил старшина. — Пятая рота. Старшина Климов.

— Пароль!

Старшина помолчал. И Мишка вдруг с ужасом понял, что старшина не знает пароля. Утром они ушли затемно, пароль с тех пор могли сменить, а в роте они весь день не появлялись. И сам Мишка не знал. И Шилов.

— Пароль, говорю! — Голос сорвался. — Стрелять буду!

Где-то в темноте лязгнул затвор. Потом второй. Тяжело и отчётливо, звякнула лента в пулемётном приёмнике.

Старшина рядом с Мишкой глубоко вдохнул.

Был у Климова на стрельбище курсант, который с перепугу навёл автомат на проверяющего. Климов заговорил с ним очень тихо и спокойно и забрал автомат за полминуты.

Благо, стреляли холостыми.

Сейчас же все трое замерли. Холостыми тут и не пахло.

— Боец, — ровно и негромко сказал в темноту Климов. — Ты правильно делаешь, что боишься. Ночью свои и чужие на одно лицо. Я стою на месте. Руки у меня на руле мотоцикла. Со мной двое. Сейчас я назову фамилию твоего командира отделения, а ты его позовёшь.

Тишина. Только тяжёлое дыхание шагах в десяти да плеск воды в сапогах у Долгова.

Фамилию командира отделения Климов не знал. Он рассчитывал, что Шилов или Долгов подскажут шёпотом, пока часовой слушает голос и успокаивается.

Шилов подсказывать не стал. Он набрал воздуху и заорал на всю округу:

— Кочетов! Морда хриплая! Это Шилов! Ты мне с мая три рубля должен, так я живой пришёл, учти!

В темноте помолчали. Потом сиплый голос ответил:

— Это ты мне должен, жулик. Пять рублей.

— Ну так, может, сойдёмся на четырёх?

Голос коротко хохотнул. Смех у него оказался неожиданно тонким, почти девчачьим. И тут же рявкнул:

— Чего ржёшь, Симаков? Отставить! Опусти винтовку, дурья голова, это наш старшина. И Шилов, будь он неладен.

Лязгнул затвор, теперь в обратную сторону. Из темноты вышел невысокий плотный младший сержант с одним треугольником в петлице. Глянул на Климова, потом на мотоцикл. Присвистнул.

— Живой, товарищ старшина. А ротный вас уже списал. Всех троих.

— Рано списал, — фыркнул Климов.

Кочетов внимательно посмотрел на него. Тело Климова