Кеннет Макси - Вторжение, которого не было

26 июля высшее командование в отчете перед кабинетом вынуждено было признать, что, несмотря на локальные победы, англичанам не одолеть противника. Танковые вылазки, имевшие место в течение последних 24 часов, были скорее эффектными, нежели эффективными. Даже вмешательство США не могло ничего изменить. Американский конвой, договоренность о котором была достигнута еще в июне, все еще не прибыл, хотя и находился на подходе к Британским островам.

И без лишних вопросов членам кабинета было ясно, что дальнейшее сопротивление ничего не даст. Командованию оставалось лишь окончательно убедить правительство, что военные действия должны быть прекращены. Черчилль, стараясь найти повод для оптимизма, уверял, что оборона Лондона способна выдержать натиск противника, но даже его одолевали сомнения. Министр внутренних дел Джон Андерсон говорил о несчастном положении людей, которые оказались в оккупированных городах. Министр пищевой промышленности лорд Вультон обрисовал мрачные перспективы надвигающегося голода. Немцы перекрыли почти все каналы доставки продовольствия. Лорда Вультона поддержал министр снабжения Герберт Моррисон. Он говорил, что промышленность приходит в упадок, так как из-за нарушения работы транспорта уже сейчас испытывает недостаток сырья. Рабочие находятся в постоянном страхе перед воздушными налетами.

Лорд-хранитель печати Клемент Эттли подвел печальные итоги. Он тщательно проанализировал все “за” и “против” продолжения войны на территории Англии и закончил выступление призывом сражаться, опираясь на заокеанские имперские территории. Он напомнил, что правительства оккупированных стран Европы, исключая Францию, перенесли свое местопребывание в Англию или другие безопасные места, чтобы продолжать сопротивление, не подвергая свой народ риску физического уничтожения. И именно Англия вдохновляла их на подобные действия. Следовательно, теперь она сама должна поступить согласно провозглашенным[430] ею принципам. Эттли ничего не имел против продолжения боевых действий, если уже на то пошло, но он считал безнравственным навлекать несчастья на свой народ ради практически недостижимой победы. “При осаде, — закончил он, — наступает момент, когда следует прислушаться к здравому смыслу и, пренебрегая традиционными убеждениями, сдаться. Боюсь, этот момент наступил”.

Черчилль упорствовал. Его патриотический дух бунтовал. Он не желал прислушиваться к мнению его разумных коллег.

Наконец, премьер-министр все-таки позволил себя уговорить. Но он потребовал немедленно доложить королю об отставке кабинета и его собственной. С большим трудом Черчилля заставили отказаться от этого демонстративного шага. Затем последовали изматывающие и бурные дебаты, что же конкретно следует предпринять в первую очередь[431].

Прежде всего, было решено, что ни правительство, ни король не должны стать немецкими заложниками. Героический сюжет о благородных национальных героях, до последнего сражающихся среди развалин во главе своего народа, министры сочли несовременным. Было принято решение об эвакуации и последующем управлении Империей из-за границы[432].

Другими словами, следовало найти удобный момент, чтобы переправить высших должностных лиц государства в один из доминионов или в какую-нибудь колонию. Более всего подходила[433] Канада, хотя эти планы не очень-то устраивали канадского премьера Макензи Кинга. Страна слишком гордилась недавно обретенной независимостью, к тому же присутствие имперского “правительства в изгнании” могло усугубить трения между французским и английским населением Канады. “Конечно, к королевской семье будет проявлена лояльность, учитывая исторические связи Канады и Великобритании”. Наконец, решили, что правительство отправится на Багамы и будет работать там — по крайней мере, на первых порах.

Кабинет не представлял, как будет организована государственная власть на оккупированных территориях Великобритании и кто будет править ими от имени немцев. Называлась кандидатура сэра Освальда Мосли, который вместе с другими английскими фашистами находился сейчас в тюрьме. Мосли обладал определенным политическим весом, был лично знаком с Гитлером и Муссолини и не одобрял войну ни с Германией, ни с Италией. С другой стороны, в сентябре 1939 года он резко заявил, что фашистские государства не “присоединятся к какой-либо силе, воюющей с Англией”. 9 мая, накануне немецкого вторжения в Западную Европу, он сделал следующее заявление: “Мы считаем своим долгом мобилизовать все силы на борьбу с захватчиками”. По мнению Мосли, ни один англичанин не мог и не должен был сотрудничать с оккупантами.

Все же вопрос оставался открытым. Было слишком очевидно, что с новой администрацией придется сотрудничать, иначе население Англии не доживет до дня освобождения. Если правительство покинет страну (а оно собиралось сделать именно это), следовало назначить кого-то на роль исполнителя или посредника, который поддерживал бы связь с немцами[434].

Ни одна солидная политическая фигура не предложила себя на этот пост[435]. Черчилль обратился к наемным королевским чиновникам; некоторые из них уже были в отставке. Никто из бывших военных, находящихся на государственном обеспечении, не подходил для этой роли, — хотя бы из-за малой известности в[436] обществе. Лишь один человек из тех, кого можно было привлечь немедленно, обладал, правда с некоторой натяжкой, подходящими чертами характера. Однако он тоже был своего рода “котом в мешке”.

Речь шла о генерал-майоре в отставке Дж.Фуллере. О нем было известно, что в свое время он ратовал за механизацию английской армии и был близок к фашистскому лидеру Мосли. Он был известен в обществе, благодаря своей предвоенной деятельности и печатным работам. Это был несгибаемый патриот, антисемит, скептически относящийся к демократии. Немцы хорошо знали и уважали его. Было, правда, неясно, будет ли он полезен англичанам в качестве немецкой марионетки?

Фуллер находился в прекрасных отношениях с Черчиллем и, в отличие от других фашистов, пребывал на свободе. По этому поводу решили, что, значит, его “нельзя называть фашистом в полном смысле этого слова”. Черчилль решил: будь что будет. Вечером 27-го он беседовал с Фуллером в течение двух часов[437].

Фуллер без энтузиазма согласился на роль посредника, если правительство Черчилля отправится в эмиграцию. Он однозначно не желал уподобляться Петену, Если его будут вынуждать действовать вопреки интересам нации, он станет сопротивляться.