Панцирная пехота - Денис Громов

Такому не научишь за месяц. Это делали люди, которые уже воевали.

И вот тут я в первый раз всерьёз задумался о том, что Луконин, пожалуй, прав.

Не в том, что мне тут не место. А в том, что я тут пока никто.

В двести тридцать пятом я был человеком, который знает то, чего не знает никто. Тут я был человеком, который не может залезть на стенку.

Вечером я сидел на бревне за палаткой и разматывал портянки.

Ноги были стёрты. Рёбра справа отзывались на каждый вдох. Нос я умыл, но кровь всё равно шла тонкой струйкой, и я закладывал ноздрю бумагой.

Подошёл Луконин.

Сел рядом, достал кисет, свернул самокрутку и протянул мне. Я мотнул головой.

- Не куришь?

- Не приучился, - отказался я.

- Правильно. Дыхалку садит, - он прикурил и с полминуты молчал. - Двадцать одна минута.

- Двадцать было, я слышал.

- Двадцать одна, - поправил он. - Я по часам смотрел. Ты, когда финиш проходил, я стоял с хронометристом.

Он затянулся и стряхнул пепел себе под ноги.

- Слышь, Ковалёв. Я тебе скажу как есть, а ты не обижайся.

- Говори, чего уж.

- Тебе тут не место.

Я домотал портянку и стал натягивать сапог.

- Я не в обиду, - продолжал Луконин. - Я по делу. Ты, я слышал, орденоносец и в сводках был. Значит, не трус и не дурак. Значит, поймёшь.

Он показал самокруткой в сторону полосы, где в темноте угадывалась стенка.

- Мы туда пойдём в октябре. Не на полосу - по-настоящему. И там будет то же самое, только с той стороны станут стрелять. И у тебя будет полторы минуты от рва до амбразуры.

- Сколько-сколько?

- Полторы минуты. Девяносто секунд, - он поглядел на меня. - А ты нынче один ров четыре минуты вылезал.

Я молчал, потому что возразить было нечего.

- Езжай обратно, - посоветовал Луконин. - У тебя именная бумага, тебя отпустят и слова не скажут. Ты, я так думаю, в своём деле хорош, а тут ты помрёшь на второй минуте и людей с собой заберёшь.

Он бросил окурок и растёр каблуком.

- Я не со зла говорю, - уточнил он. - Я в июле у себя двоих таких похоронил.

***

Взвод мне дали на следующее утро.

Гурьянов построил третью роту, вывел меня перед строем и произнёс ровно шесть слов:

- Второй взвод, - объявил он. - Командир - старший сержант Ковалёв.

И всё.

Я стоял перед двадцатью шестью людьми, которые накануне видели, как я четыре минуты вылезал из рва.

Никто ничего не сказал. Никто не переглянулся, не хмыкнул, не отвёл глаза. Они смотрели прямо перед собой, как положено в строю.

Но я в первой жизни командовал людьми одиннадцать лет и знаю, как выглядит строй, который тебя не принял.

Он выглядит именно так. Идеально.

- Вопросы к командиру взвода есть? - спросил Гурьянов.

- Никак нет, - отчеканил строй.

- Ковалёв, принимай, - распорядился он.

Он отошёл.

Я стоял и молчал секунд пять.

Первый порыв был - сказать что-нибудь. Про три месяца на дуге, про хутор, про станцию, про то, что я не с неба свалился и не по блату сюда попал.

Я в первой жизни таких речей наслушался досыта. Их произносят люди, которым нечего предъявить, кроме прошлого.

- Взвод, - обронил я. - Сегодня занятия по расписанию. Веду не я.

Строй чуть шевельнулся. Едва заметно, но шевельнулся.

- Веду не я, - повторил я. - Кто у вас вчера прошёл полосу лучше всех?

Молчание.

Потом кто-то из второй шеренги отозвался:

- Сержант Луконин. Только он не наш, он из первого взвода.

- А из наших?

- Ефрейтор Ткаченко.

- Ткаченко, два шага вперёд.

Вышел парень лет двадцати, коренастый, с обгорелой левой щекой и белой полоской шрама через бровь.

- Сегодня занятия ведёшь ты, - распорядился я. - Я иду в строю, как все.

Ткаченко посмотрел на меня и не поверил.

- Товарищ старший сержант, я ж ефрейтор, - растерялся он.

- Сегодня ты за меня. Выполняй.

Он потоптался, оглянулся на строй, будто ища поддержки.

- А вы?

- А я буду смотреть, - обронил я. - Двое суток.

По строю прошло движение - на этот раз настоящее, с шепотком.

- Товарищ старший сержант, - подал голос кто-то из третьей шеренги. - А чего смотреть-то? На нас глядеть неинтересно, мы одно и то же делаем.

Я нашёл глазами, кто сказал.

Молодой, курносый, с белыми выгоревшими бровями.

И у меня на секунду перехватило горло - не от лица, лицо было чужое. От того, как он спросил.

- Фамилия твоя как?

- Рядовой Ерохин.

- Вот это, Ерохин, я и хочу поглядеть, - объяснил я. - Как вы одно и то же делаете.

- А потом?

- А потом скажу.

Двое суток я ходил в строю.

Бегал последним, отставал на полосе, не залезал на стенку, дважды свалился в ров и оба раза вылезал сам.

И смотрел.

Смотреть в этой бригаде было на что.

Они были быстрые. По-настоящему быстрые, не так, как в двести тридцать пятом. Каждый из них по отдельности делал всё вдвое лучше, чем сделал бы я.

Ткаченко за первый день провёл занятия так, что мне поправлять было нечего. Он знал полосу наизусть, он объяснял коротко и по делу, и его слушались.

И при этом взвод терял время.

Я это увидел не сразу. Первые полдня я просто уставал и ничего не соображал, а к вечеру начал считать.

Считать я умею - за лето научился.

К концу вторых суток у меня в тетради было девять записей.

Вот три из них.

«На стенку 2,20 идут по двое: первый подсаживает, второй лезет. Потом первый прыгает и цепляется за руку второго.

На это уходит 14–19 секунд. Из них 6–8 - на то, что второй наверху разворачивается и ищет глазами, кому подать руку.

Он ищет каждый раз заново, потому что не знает, кто пойдёт следующим».

«Заряд к амбразуре несёт третий номер. Заряд у него в мешке за спиной, мешок завязан узлом. У амбразуры он снимает мешок, развязывает, достаёт.

11 секунд.