Панцирная пехота - Денис Громов

- Так точно.

- Ты знаешь, что я с такими бумагами делаю?

- Не знаю.

- Отправляю обратно, - он щёлкнул затвором. - У меня укомплектованность батальона шестьдесят один процент. Мне некогда возиться с ограниченно годными, у меня их и так двое, и оба на кухне.

Он поднял автомат и приложил к плечу, проверяя.

- А тебя не отправлю.

- А меня почему оставляете?

- Потому что тебя мне прислали не по разнарядке. Тебя мне прислали именной бумагой из инженерного управления фронта, и в бумаге стоит подпись, которую я до сегодняшнего дня видел один раз в жизни.

Он опустил автомат и повернулся ко мне всем корпусом.

- Так что ты за птица, старший сержант?

Я подумал, что ответить.

- Я сапёр, товарищ майор, - отозвался я.

Гурьянов усмехнулся - одним углом рта, коротко.

- Тут все сапёры, - отрезал он. - Тут, Ковалёв, тысяча четыреста сапёров, и у каждого второго награда. Ты мне другое скажи: ты через ров с полной выкладкой прыгнешь?

- Не знаю, товарищ майор. Врать не стану.

Он помолчал.

- А вот это, - произнес он. - Вот это мне в тебе понравилось. Что ты не сказал «прыгну».

Он поднялся, закинул автомат на плечо и отряхнул колени.

- Полоса завтра в шесть, - распорядился он. - Пойдёшь со всеми. Не пройдёшь - пойдёшь послезавтра. Не пройдёшь через неделю - отправлю обратно, и никакая именная бумага тебе не поможет, я на неё отпишусь в двух строчках.

- Есть пройти полосу, товарищ майор.

- И вот ещё что.

Он остановился и оглянулся.

- У меня во втором взводе третьей роты нет командира. Убило двадцать восьмого, на занятиях, при подрыве.

- На занятиях?

- На занятиях, - подтвердил Гурьянов ровно. - У меня за месяц формирования девять человек. Это, если тебе интересно, ниже среднего по бригадам.

Он пошёл к землянке.

- Взвод примешь после полосы. Если пройдёшь, - произнес он, и еще раз посмотрел на меня, а затем хмыкнул и покачал головой.

***

Нагрудник мне выдали вечером.

Старшина роты - огромный дядька с рябым лицом и с ключами на поясе, вытащил из ящика две железные пластины, соединённые ремнями, и бросил на стол.

Пластины грохнули.

- Мерь на себя.

Я взял.

Он был тяжелее, чем я думал.

Не по весу - по ощущению. Три с половиной килограмма - ерунда, я ящики по двадцать таскал. Но эти три с половиной висели спереди, на плечах и на груди, и центр тяжести уходил вперёд и вверх, и от этого сразу менялось всё: как стоишь, как поворачиваешься, куда девать руки.

Верхняя пластина закрывала грудь и живот. Нижняя, на шарнирах, - низ живота.

- Затягивай ремни, - распорядился старшина. - Туже. Ещё туже, не жалей. Он должен на тебе сидеть, а не болтаться, а то он тебе на бегу все рёбра пересчитает.

Я затянул.

- Теперь присядь.

Я присел. Нижняя пластина упёрлась в бёдра и не пустила.

- Так и должно, - он обошёл меня кругом, подёргал за верхний ремень. - Теперь ложись.

Я лёг на дощатый пол.

И понял, во что вляпался.

На животе в нём лежать нельзя.

То есть можно - но грудь оказывается поднятой над полом сантиметров на восемь, и ты лежишь не плашмя, а на железном коробе, как перевёрнутая черепаха. Прижаться к земле не получается. Локти разъезжаются.

А ползти я не смог вообще.

Попробовал раз, второй, третий. Пластина скребла по доскам и зарывалась передним краем.

- Товарищ старшина, а как в нём ползать?

- Чего-о?

- В нём же не поползёшь.

- А ты не ползай, - отрезал он и забрал у меня ремни.

- Я сапёр. Мне ползать положено.

Старшина сложил нагрудник в ящик и захлопнул крышку. Ключи на поясе звякнули.

- Ползают сапёры, - согласился он. - А тут, сынок, штурмовая. Тут не ползают, тут бегают. Ползать будешь, когда обратно переведут.

Он поглядел на меня и, кажется, пожалел о сказанном.

- Ты не серчай, - уступил он. - Я тут третий месяц, я уже привык. Ты, главное, полосу пройди, а там разберёшься.

***

Ужинали мы в тот вечер в темноте, потому что кухня опоздала.

Я сидел на бревне у палатки, ел пшёнку из котелка и разглядывал бригаду.

Разглядывать было что.

Первое, что бросалось в глаза, - здесь никто не сидел просто так.

В двести тридцать пятом человек, у которого выдалось свободных полчаса, ложился. Это был закон, и это было правильно: ложись, покуда дают, потому что через полчаса погонят.

А тут не ложились.

Двое у соседней палатки перебрасывались учебной гранатой - деревянной болванкой с ручкой, - перебрасывались молча и очень быстро, стоя шагах в пяти друг от друга. Один ронял - и оба начинали заново, не говоря ни слова.

Трое у костра вязали узлы. На верёвке, на ощупь, с закрытыми глазами. Тот, у кого выходило медленнее, отдавал второму папиросу.

А у турника, который я видел днём, в полной темноте кто-то подтягивался, и слышно было только, как поскрипывает труба.

Я доел, вытер котелок хлебной коркой и подсел к тем, кто вязал узлы.

Они подвинулись, не спросив, кто я.

- Слышь, - окликнул тот, что постарше. - А ты откуда прибыл-то?

- Из-под Орла. Двести тридцать пятый отдельный сапёрный.

- Дивизионный, что ль?

- Армейского подчинения.

Он покивал, накидывая петлю.

- Понятная история. У нас тут таких половина, все из дивизионных да армейских, - он затянул узел и подёргал. - Ты вот чего, друг, послушай доброго совета, покамест тебя никто не слышит.

- Слушаю тебя внимательно.

- Ты про свою прежнюю службу тут не рассказывай.

- А почему не рассказывать?

- А потому, что тут все были где-то, - он распустил узел и начал сызнова. - Тут, знаешь, у каждого второго Сталинград, у каждого третьего Ржев, а у Луконина, говорят, вообще финская, хотя по годам не сходится. Начнёшь рассказывать - тебя слушать не станут, а начнёшь молчать - сами спросят.

- А если не спросят?

- Значит, и рассказывать не о чем, - заключил он и передал верёвку соседу.

Я потом много раз вспоминал этот разговор.

Потому что за первые три недели в бригаде меня не спросил никто.

***

Полоса была на восьмистах метрах.

Я потом узнал, что её