Старшина. Том 1 - Павел Смолин
Климов выбрался на площадку и навалился сверху.
Сопротивляться было уже некому: человек лежал на спине, головой к перилам. Пуля вошла в грудь, справа. Мундир под ремнём портупеи потемнел. Немец хрипел и внимательно, без страха, смотрел на Климова снизу.
Лицо самое обыкновенное: худое, загорелое и гладко выбритое, с порезом на подбородке. Видимо, брился утром и торопился. Светлые брови. Парнишка совсем молодой. Почему-то Климов думал, что человек на площадке будет старше. Он шёл сюда и представлял сухого немца лет сорока. Этому не было и тридцати пяти.
Взгляд упал на серые перчатки: замшевые, чистые. Только правая теперь багровела кровью.
Немец разлепил губы и сказал что-то короткое, Климов не разобрал. Немец еле заметно вздохнул и посмотрел мимо Климова, туда, где садилось солнце. Усмехнулся и перестал дышать.
Климов посидел над ним пару секунд. Курсант, подумал он. Но хороший.
Снизу, издалека, затарахтели моторы.
* * *
Климов огляделся.
На площадке стоял второй полевой телефон в кожаном ящике. На гвозде висела планшетка. Рядом, на досках, лежала ракетница с широким стволом, а под ней — подсумок с патронами. Климов вытряхнул один на ладонь: на донце оказалась зелёная метка.
Ракетницу и подсумок он сунул за пазуху. Планшетку сорвал с гвоздя. Из нагрудного кармана немца, не задумываясь, вытащил записную книжку в клеёнчатой обложке.
Бок всё это время горел, не переставая. Климов плотно прижал к нему локоть и поднялся над обшивкой.
Отсюда, сверху, всё просматривалось как на ладони. Пойма в вечернем свете, река и густой туман, плывущий полосой по воде. Под горой, у перевоза — штабель брёвен. Над штабелем на склоне — пулемётное гнездо: свежий песок, мешки и двое у пулемёта. Оба смотрели вверх, на вышку.
Ниже по течению второе пулемётное гнездо.
Изба отсюда просматривалась лучше, чем Климов представлял. Оттуда выбежали люди, а по дороге вдоль реки неслись мотоциклы. Три. Нет, четыре.
Лестница отчаянно трещала — Климов только сейчас услышал, как по ней с матами лезет Рябухин.
— Чисто! — на всякий случай предупредил старшина.
Рябухин выглянул и предупредил:
— Немцы!
— Видел, — выдохнул Климов и полез вниз, вслед за Рябухиным.
Лестница снова скрипела, но теперь это не имело значения.
Последние перекладины Климов проехал на руках. Боль усилилась. Рябухин подхватил его внизу, глянул на бок и ничего не сказал.
— Бинокль, — указал Климов.
Рябухин поднял из песка бинокль и сунул за пазуху. Оба побежали вниз по просеке, к лесу — прямо на солнце.
Немцы поднялись на вершину через три минуты. Климов слышал моторы, потом крики и длинную слепую очередь — по верхушкам сосен. Посыпалась хвоя.
Рябухин и Климов лежали в ельнике у края просеки. Солнце садилось у них за спиной. Немцам на горе оно било в глаза.
Наверху хрипло кричали низким и грубым голосом.
— Herr Oberleutnant! Herr Oberleutnant!
Oberleutnant, отметил Климов.
Тот же голос, не умолкая, орал дальше. В длинной немецкой фразе Климов поймал одно слово: wald. И ещё одно, короткое, «nicht».
Очередь по лесу оборвалась. На просеку так никто и не спустился.
Рябухин повернул голову.
— Ну, чего там? — нетерпеливо спросил он.
— В лес не пойдут, — заверил Климов.
— Откуда знаешь?
— Он им не велел, — ответил Климов. — Тот, наверху.
Рябухин не стал переспрашивать.
Лежали, пока солнце совсем не ушло. Как только полностью стемнело, поползли в лес.
* * *
В овраг вернулись в сумерках.
Жук поднялся навстречу и сначала разглядывал старшину, потом Рябухина. Так, будто видел их впервые. Рябухин вытащил из-за пазухи бинокль и отдал Жуку. Жук повертел его в больших ладонях, приложил к глазам и опустил.
— Цейсовский, — оценил он. — Хорошее стекло, только блестит.
— Блестит, — подтвердил Климов.
Больше никто ни о чём не спросил. Кулагин посмотрел на ракетницу, торчащую у старшины из-за пазухи, перевел взгляд на гимнастёрку. Боль продолжала прятаться, но постоянно напоминала о себе.
— Товарищ старшина, у вас тут… — заметил Кулагин.
— Не моя, — отрезал Климов, чтобы не задавали вопросов.
Кулагин поглядел ещё и замолчал.
Климов отошёл к сосне и сел. Расстегнул гимнастёрку, глянул. Пуля прошла под рёбрами слева, по боку, вошла и вышла. Вокруг всё мокрое, тёмное. Кровь шла, но не толчками.
Климов вытащил из вещмешка полосу Агатиной простыни, которую утром отложил себе на всякий случай. Сложил вдвое, прижал к ране, обмотал вокруг себя и затянул сверху ремнём на две дырки туже.
Застегнул гимнастёрку на все пуговицы. Громов бы оценил.
Зорина сидела над Гуревичем метрах в двадцати, но ни разу не обернулась.
Буров неслышно подошёл со спины и сел рядом на корень. Достал кисет и протянул старшине. Климов покачал головой.
— Не буду. Дыхание сбивает, — пояснил он.
Буров посмотрел на его гимнастёрку, застёгнутую до горла и на тугой ремень.
— Ну-ну, — поджав губы, произнёс он и убрал кисет.
* * *
Климов открыл планшетку, когда стемнело, при спичке, которую держал Трошин.
Внутри нашли свежую немецкую карту. Река, гора, крестики на склоне и на мысу, квадратик у перевоза. Стрелка вела от леса к брёвнам — чужая рука заранее прочертила их собственный путь. Стрелка обрывалась у воды, а над водой стоял крест.
— Аккуратно рисует, — заметил Трошин.
— Рисовал, — поправил Климов и закашлялся.
Открыл найденную записную книжку.
Мелкий ровный почерк. Готические буквы, которых Климов не мог прочесть. Зато между строчками были чертежи. Маленькие, точные, сделанные остро отточенным карандашом.
Дорога и дерево у поворота. Две стрелки под прямым углом вели прямо к дороге. Крестики на самой дороге — берёза.
Ручей, мостик и стрелка назад той же дорогой. Под ней — подчёркнутое слово.
Мельница, огороды, насыпь. Две точки огня, отход.
Река, мостик, овраг. Здесь стрелки упирались в голову колонны.
Луг и ручей: крестик у мостика и кривая стрелка вверх по руслу.
Климов листал страницы одну за другой и смотрел, как перед ним проходят его собственные бои. Все, от самого Червеня, нарисованные и разобранные чужой рукой.
Спичка догорела Трошину до пальцев. Трошин шёпотом ругнулся и зажёг вторую.
На последней исписанной странице чертежа не было. Только несколько строчек и в конце одно отдельное