Старшина. Том 1 - Павел Смолин

Подбирать приходилось много. Русские выходили к реке ночью: группами по двадцать человек, с ранеными. Почти всегда — туда, где лес подходил к воде. На этом участке такое место оставалось одно.

Штайнбах поднял бинокль. Под горой, у бывшего перевоза, темнел штабель брёвен. Крестьяне сказали: колхоз навозил весной, на новый амбар. Брандт с утра предлагал сжечь.

— Не трогать, — повторил Штайнбах. — Пусть лежат.

— Русские сделают из них плот, господин обер-лейтенант.

— Обязательно сделают, — подтвердил Штайнбах. — Им нужен плот, а плот — это брёвна. Брёвна — здесь.

— Как прикажете. — Брандт пнул колесо ближнего мотоцикла. — Песок, господин обер-лейтенант. Четвёртая машина за день, фильтр забит. Если русские сегодня не придут, я сам пойду к ним сдаваться.

— Не пойдёте. Они не умеют чистить фильтры.

Лейтенант Фогель поднялся до середины лестницы и остановился, держась за перекладину. Лестница под ним скрипнула.

— Донесение из второго взвода. Вчера вечером на лугу у ручья, южнее Шклова. Головная машина патруля, у мостика. Унтер-офицер Хаас и рядовой Бек убиты. Гранатами.

— Откуда бросали? — уточнил Штайнбах.

— Из ручья, господин обер-лейтенант. Из-под берега. Русские перешли луг, на траве кровь. Вторая машина дала сигнал и ушла за помощью, как положено.

Штайнбах опустил бинокль и достал записную книжку. Прочёл прошлые записи.

Русские перешли луг перебежками. Под огнём один пошёл руслом ручья, вверх, на пулемёт. Не стал отходить, не стал ждать. Пошёл.

— Он идёт на юг, — проговорил Штайнбах. — Вдоль реки. Ищет, где лес выходит к воде.

— Если это он, — заметил снизу Брандт.

— Если это он, то придёт сюда. — Штайнбах убрал книжку. — Если он учится, то сначала подумает, почему брёвна до сих пор целы. А потом всё равно придёт — другого леса у реки здесь нет.

Фогель ждал на лестнице.

— Ещё одно, господин обер-лейтенант. Из батальона напоминают приказ о политических комиссарах. Отделять при взятии и поступать согласно приказу. Просят довести до взводов ещё раз.

— Доведите.

— Слушаюсь.

Штайнбах снова поднял бинокль. Приказ был приказом, и о нём не стоило думать дольше, чем о расходе бензина.

— Пулемёты, — продолжил он. — Один на склоне, над перевозом. Второй в ивняке, ниже по течению, на мысу. Взвод в избе перевозчика. Ночью не стрелять. Ночью они будут вязать плот, а вязать плот для раненых долго. К рассвету будут на воде. — Он ещё раз всё обдумал. — На воде человек беззащитнее всего. Сигнал — зелёная. В три тридцать все на местах. Каждое утро, пока не придут.

— А если туман? — спросил Брандт.

— Тогда осветительные. Туман над водой низкий.

Штайнбах повернул бинокль к лесу, и сразу опустил. Солнце садилось прямо за лесом и било в стёкла.

— До восьми смотреть на запад бесполезно, — с досадой бросил он.

— Утром солнце будет за спиной, — утешил Брандт.

— Утром мне и надо.

Штайнбах спустился, игнорируя перила. Дряхлая лестница под ним ни разу не скрипнула.

* * *

Ночью Климов с Рябухиным и Гореловым сползли к пойме.

Луна шла на убыль, и светлая июльская ночь казалась серой. Пойма тянулась от леса к реке — луг, кочки, кусты ивняка. Справа поднималась гора, чёрная, с вышкой на макушке. Под горой у самой воды лежал штабель.

Брёвна ровные, ошкуренные, сосновые. Штабель аккуратно и по-хозяйски стоял на подкладках. Рядом торчал столб с обрывком троса — от старого парома. Чуть дальше, у склона, темнела изба.

Климов лежал в ивняке и смотрел на брёвна. Немцы брали всё: кур, яйца, молоко. Лошадей брали, телеги брали. А штабель хороших брёвен у переправы три дня лежал нетронутый, в двухстах метрах от горы, на которой сидел немецкий наблюдатель.

Брёвна лежали слишком удобно. Рябухин смотрел на них по-другому. Глаза у него сузились, как у покупателя на базаре.

— Сосна, — прошептал он. — Сухая. С весны лежит, провялилась. Держать будет — вязать только нечем. Верёвка нужна или вожжи. Можно ещё лозу, лозы тут много. Я на Ветлуге такие плоты мальцом вязал, — пояснил Рябухин.

Днепр в этом месте тёмный и быстрый у того берега. Над водой уже поднимался низкий туман, и полз белыми клочьями вниз по течению.

Горелов тронул старшину за рукав и показал за реку.

На восточном берегу горели огоньки вдоль дороги — синие, маскировочные. Шли машины. Глухо и ровно гудели моторы. Где-то там лязгали гусеницы, и звук далеко и чисто расходился по воде.

— Там тоже немцы, — прошептал Горелов. — Давно идут. С вечера.

Рябухин посмотрел на огни, потом на брёвна.

— Это что же, — обратился он к старшине, — мы к ним через реку?

— Пока не знаю, — отозвался Климов.

— А брёвна? — спросил Рябухин.

— Брёвна им тоже нужны, — ответил Климов. — Только для другого.

* * *

К утру у Гуревича вернулся жар.

Зорина сидела над ним, мочила тряпку в котелке, выжимала и протирала лоб. Гуревич лежал с закрытыми глазами и бормотал. Сначала по-русски, бессвязно, потом перешёл на немецкий, тихо, нараспев.

— Что он говорит? — спросила Зорина.

— Стихи читает, — ответил Климов.

— Как вы поняли? — спросила Зорина. — Ни разу таких не слышала, да и слов не разобрать…

— Так он по-немецки читает.

Климов не знал немецких стихов, но ритм узнал сразу — так читают стихи все учителя на свете.

К полудню Гуревич пришёл в себя. Нашёл глазами старшину.

— Я разговаривал во сне? — спросил он.

— Только стихи, — ответил Климов. — И те по-немецки.

— Гейне. — слабо усмехнулся Гуревич. — «Не знаю, что значит такое, что скорбью я смущён». Это Блок перевёл — учили с восьмыми классами. — Задумался. — Глупо. Надо же, нашёл время.

Еда снова закончилась. Кулагин жевал щавель и морщился. Буров сидел у гнедой и кормил её с ладони сорванной травой.

— Она же сама может, — заметил Кулагин.

— Сама-то сама, — согласился Буров. — С моей руки сытнее.

Климов собрал Рябухина, Жука, Горелова и Трошина в стороне, у кривой сосны.

— Нужен немец, — сообщил он. — Обязательно живой — из тех, что сидят на горе.

— Зачем? — спросил Жук.

— Спросить, где они нас ждут,