Илья Бриз - Сбить на взлете

Тридцатого числа — в тот день, когда наступление противника на Москву остановили — приехал из госпиталя комполка. Смотреть на него страшно. Мало того, что лицо, где не было прикрыто летными очками и шлемом, выгорело, так еще и жутко злой из-за гибели жены и Танюшки.

— Остались мы с тобой, Колька, вдвоем. Ты уж не подведи меня, выживи в этой войне, — и стакан водки одним махом в себя.

— Мне одному оставаться, дядя Витя, тоже не хочется. Если столько будешь пить, то долго летать у тебя никак не получится, — врезал я ему открытым текстом.

Посмотрел на меня майор Коноваленко почти трезвыми глазами и пообещал:

— Так, как сегодня, больше вообще никогда! — кожа на лице гладкая, как у ребенка, розовая. Только вокруг глаз нормальная с морщинками. Нос совсем маленький. От былых усов одно воспоминание — не растут теперь. И губы совсем узенькие. Точнее, отсутствуют как факт. Нет, смотреть страшно, но никакого отвращения — не чужой ведь.

— Завтра тебе летать нельзя, но в субботу возьмешь в небо на Яке? — учебно-боевых машин в ЗАПе прибавилось — теперь целых четыре штуки. Глядишь, и на меня моточасы найдутся.

— Что у тебя с занятиями по школьной программе? — отвечает вопросом на вопрос. Вот ведь настырный! Как будто четыреста граммов беленькой и не принял на моих глазах.

— По всем предметам кроме химии более-менее подтягиваюсь, — отвечать дяде Вите надо честно.

— Тогда полетишь, — задумался на секунду, — послезавтра стрельба по конусу запланирована.

— Ну, так, а я о чем? — даже не думаю скрывать своего интереса.

Вот теперь размышлял дольше.

— Будем надеяться, что Липатов не сдаст, — получил я положительный ответ. Командир запасного авиаполка подполковник Липатов особым формализмом вроде бы не отличается. Значит, не только полечу, но и постреляю!

О тете Наташе и Танюшке ни слова друг другу не сказали. Я после войны хоть знаю, где поклониться и на коленях постоять, а ему как быть? Ладожское озеро большое…

Конфуз, однако, большой конфуз — я отстрелялся по конусу лучше всех. Семнадцать попаданий при нормативе на отлично в три дырки, со следами соответствующей краски на перкалевом полотнище. Получил устное взыскание за опасно близкий подход к мишени, но попал ведь. Причем, без использования прицела — вспомнил, как тогда с юнкерсами по наитию отработал, и направлял самолет на глазок. Пули у всех стрелявших окрашены в разные цвета, чтобы не перепутать. Лента для упражнения в ШКАС заряжается короткая — всего сорок патронов. У майора Коноваленко девять попаданий, а у меня почти вдвое больше. Когда подсчитали и в зачетные формуляры внесли, встал вопрос, что с младшим сержантом Воскобойниковым делать? Летная книжка отсутствует точно также как и зафиксированный налет часов на самолете.

Вечером подполковник Липатов сам к нашему командиру полка с бутылкой пришел. Странно вообще-то, здесь в ЗАПе наркомовские сто грамм не полагаются, чай не на фронте, но Красные командиры водку неведомо где находят в любых потребных количествах. Говорили они под беленькую долго. В результате решили записать все на достижения инструкторов запасного авиаполка — отчетность перед вышестоящим командованием всем требуется. Дядя Витя на следующий день был абсолютно трезвый, но из плановой таблицы полетов себя все-таки вычеркнул.

Младших авиационных специалистов, мотористов и оружейников, наконец-то прислали — ускоренный выпуск, всего три месяца учебы. Даже Борис Львович как увидел на построении, так чуть матом ругаться не начал — одни бабы. Точнее, так как все молодые — девки. Ему потом местный военком популярно разъяснил, что парней поголовно в пехоту гребут по разнарядке. Кто посильнее — в танкисты и в артиллерию. А куда грамотных баб-добровольцев девать? Почти все ведь после школы. Образованные в РККА во все времена шибко ценились. В былые годы вместе с дипломом техникума звание лейтенанта давали. После института выпускники вообще сразу капитанами становились. А потом нарком обороны маршал Ворошилов в тридцать девятом все это порушил. Даже после военных школ летчиков, пилотам только сержантские треульнички на петлицы стали вешать и в казармы как обычных срочников загонять. А бабы… В организованные новые ШМАСы их много набирают. Политика нынче такая — до кого-то в самых верхах наконец-то дошло, что быстро оккупантов выгнать не получится. Но ведь армия, это в первую очередь мужики. Нам без женского внимания вообще никак. Особенно на тех воинских специальностях, где спокойствие во время боя требуется. В первую очередь, конечно, Красным командирам всех уровней. Соответственно, чем выше звание, тем больше этого самого спокойствия и необходимо. Потому и поступило негласное распоряжение, ни в одном письменном приказе не зафиксированное — женщинам добровольцам не особо препятствовать при зачислении в Красную армию. На фронте организовали так называемые банно-прачечные батальоны двойного назначения. Солдат от вшей спасать ну и от излишней горячности в бою. А в те части, где личная ответственность воинов высокая — в первую очередь именно в авиации — приказали как можно больше вольнонаемных женщин брать. Вот нашему полку одному из первых и аукнулось.

Писарь в штабе ЗАПа хохотал: к кривому носу — это он, гад, на воентехника второго ранга намекает — такая же шея:

— Эк вашу техническую команду командирского самолета соскобочило.

К нам некую Елену Кривошеину оружейником определили.

В морду я ему не дал — видно же по фингалу все будет. Как следствие ненужные вопросы появятся, разборки… По печени разок отоварил — сразу успокоился и все бумаги быстренько оформил как надо.

В ШМАСе эта Ленка старшего сержанта получила — замкомвзвода там была, отличница боевой и политической подготовки. Только представили ее нам с Елизарычем, сразу в рамки попыталась поставить — все строго по уставу. Не оружейница, как привыкли говорить, а мастер по вооружению. Высокая, почти с меня ростом. И даже плотно упакованная в зимнюю форму одежды заметно, что сильная. То, что командовать обожает, сразу понятно стало. Любимые словечки, чуть что — «равняйсь», «смирно». Потом, правда, несколько притихла, когда я в казарме ватник скинул. Увидела орден с медалями и заткнулась… на пять минут. Потом устроила допрос, как, почему и за что. Доложил в двух словах. Задумалась старший сержант, посмотрела на меня каким-то странным оценивающим взглядом. Но из казармы младшего начальствующего состава бабы меня все равно выперли — не положено по уставу в одном помещении с ними ночевать. Мне же лучше — устроился в маленькой пристройке с отдельным входом. Сооружение капитальное с небольшим коридорчиком-тамбуром. Елизарыч, мастер на все руки, сам в ремвзводе сварил из котельного железа печку-буржуйку. Потом красноармейцев из БАО пригнал, чтобы поставили и трубу через стену вывели, уплотнив асбестом на цементном растворе. Стол со стулом я из бывшей оружейки увел. Топчан поширше сам сколотил. Два матраса положил — очень даже мягко. Простыни застиранные выдали, но чистые же.