Марсель Пруст. Смесь - Ролан Барт
Мы не пытаемся объяснить произведение Пруста через его жизнь; мы рассматриваем моменты, присущие самому процессу речи (соответственно, обусловленные поэтикой, а не биографией), и неважно, принадлежит этот дискурс рассказчику или Марселю Прусту. И очевидно, схожесть, которая объединяет их дискурсы, наводит на мысль о симметричной развязке: логично предположить, что если у рассказчика в качестве толчка, основания к способности писать лежит некое воспоминание, то и у самого Пруста тоже было какое-то открытие, толчок, который помог сдвинуть с места и запустить создание «Поисков» во всей их будущей цельности и полноте. Что же это был за момент, конечно, не в биографии, но в творчестве, который собрал вместе произведение уже намеченное, отчасти попробованное, но еще не написанное? Что это за новый цемент, который придаст синтагматическую цельность такому количеству отдельных и вроде бы пока не связанных между собой фрагментов? Что позволяет Прусту сдвинуть с места свое произведение? Что такое нашел сам писатель, что сыграло ту же роль, что воспоминания, обретенные на утреннем приеме у герцогини Германтской, которые исследовал и использовал рассказчик?
Вообще-то два дискурса, рассказчика и самого Пруста, схожи, но не аналогичны. Рассказчик писать собирается, но для него это вопрос экзистенции, действия, а не письменной речи: у него сложности психологического плана, а не технического. Марсель Пруст, в отличие от него, пишет: он сражается с категориями языковыми, а не поведенческими. Поскольку воспоминания относятся к миру означаемых, воспоминание не может стать непосредственно единицей дискурса, элемент, в котором нуждался Пруст, – из области поэтики (в том смысле, в котором использует этот термин Якобсон), но также нужно, чтобы этот лингвистический элемент мог, подобно воспоминанию, воплощать в себе суть романа. Существует класс слов, который обладает этой способностью в высшей степени, и это имена собственные. Имя собственное располагает тремя свойствами, которые рассказчик признает у воспоминаний: упрощение (поскольку ему соответствует лишь один референт), напоминание (поскольку, будучи произнесенным, оно задает весь спектр смыслов, заключенный в имени), способность к исследованию (ибо его можно «развернуть», так же как это происходит с воспоминанием): Имя собственное в определенном смысле является лингвистической формой воспоминания. И событие (из области поэтики), которое явилось стартовым толчком для «Поисков», – открытие Имен; видимо, некоторые имена у Пруста возникли уже во времена «Против Сент-Бёва»: Комбре, Германты, но только между 1907 и 1909 годом у него, очевидно, сложилась система имен, ономастика для «Поисков» во всей ее полноте, и как только эта система была найдена, произведение немедленно пошло в гору[12] .[13]
Роман Пруста описывает продолжительный, нескончаемый процесс познания[14]. В этом процессе, чему бы ни учился рассказчик (любви, искусству или светскому снобизму), всегда обнаруживаются два этапа: иллюзия и разочарование, из этих двух этапов и рождается истина, то есть текст писателя, но между этими сном и пробуждением, до того, как проявляется истина, прустовский рассказчик должен справиться с каверзной задачей (потому что именно так, через множество ошибок, обнаруживается истина), и эта задача – терпеливо и настойчиво расшифровывать знаки: знаки, которые заключены в произведении искусства, знаки любимого человека или общественной среды. Имя собственное – тоже знак, и, уж конечно, вовсе не простое обозначение, как предполагает распространенная теория, от Пирса до Рассела. Будучи знаком, Имя собственное подлежит исследованию, расшифровке: это и «среда» (в биологическом смысле), куда нужно окунуться[15], погружаясь без устали и во все те грезы и выдумки, что ей свойственны, и одновременно запечатанная, скрывающая в себе тайный аромат драгоценность, которую раскрывают бережно, словно цветок[16]. Иначе говоря, если Имя (далее мы будем обозначать таким образом Имя собственное) – это знак, то знак этот объемный, щедро наполненный смыслом, который не упрощается, не сводится к плоскому и однозначному ни в каком из употреблений, в отличие от имени нарицательного, которое в каждой синтагме, в каждом контексте задействует лишь один из своих смыслов. Прустовское Имя и само по себе, и в любых контекстах – эквивалентно целой словарной статье: так имя Германт мгновенно затрагивает всё, что могут в него вкладывать воспоминания, речевые привычки и культура; оно не подвластно никаким избирательным ограничениям, для него не имеет никакого значения синтагма, словосочетание, в которое имя попало; это своего рода семантическое нагромождение, ведь, обладая теми же свойствами, что и имя нарицательное, оно может существовать и функционировать, не подчиняясь никаким проективным обусловленностям. Это плата – или расплата – за то, что Имени свойственна гиперсемантичность[17], в Имени она и находит себе прибежище, что очень сильно роднит Имя с поэтическим словом.
Своей семантической наполненностью прустовское Имя (жаль, что нельзя употребить слово «слоеное», как пирог) буквально напрашивается на полноценный компонентный (семный) анализ; рассказчик не только указал на его необходимость, но и в общих чертах его наметил: то, что он назвал разными «лицами» Имени[18] – самые настоящие семы, которым присуща полная семантическая достоверность, несмотря на то что они обитают в воображении (вот еще одно доказательство того, как важно разделять означаемое и референт). Так имя Германт включает несколько «монад» (используя термин Лейбница): «донжон, плоский, как лист бумаги (на самом деле это была просто оранжевая полоска
Ознакомительная версия. Доступно 13 из 63 стр.